Я никогда не...

      Почему в тот момент я думала о том, как стоят кресла в его номере, мне сложно сказать. Как в кино. Они стояли как в кино, под небольшим углом к панорамному окну за нашими спинами. Дверь на балкон была приоткрыта и ленивый ветер знойного августа периодически поднимал легкую полупрозрачную штору. Если бы море за окном было немного щедрее на прохладу, то между нами, как облако, хотя бы на мгновение вставала стена, спасая меня от разрушительного вида на него, облегчая задачу.       Он. Лео. Как в кино, мы сидели практически лицом к несуществующим зрителям, но не друг к другу. Мне удалось сдержать вздох облегчения, когда мысль о том, что эти голубые глаза были бы прямо напротив и прожигали бы во мне дыру, пока он внимательно слушал то немногое, что удалось мне из себя выжать. Жара давила во все свои тридцать семь градусов, кислорода едва хватало, чтобы дышать ровно. Волна горячего воздуха буквально напала на меня едва я успела накануне вечером выйти на верхнюю ступень трапа из прохладного салона до смешного маленького самолета, заставив задуматься, а будет ли в номере рабочий кондиционер. Но сейчас никто из нас даже о нем не вспомнил, хотя его белый силуэт виднелся прямо над входной дверью. Я лишь смотрела на такие знакомые босые ступни, спокойно лежавшие на прохладном полу, на широко расставленные колени, покрытые тонкой оливковой тканью льняных брюк и загорелые, густо покрытые светлыми волосками, руки на подлокотниках кресла. Мне мучительно сильно хотелось взглянуть на его лицо. В который раз попытаться уловить хоть какую-то эмоцию, попробовать влезть в голову, в сердце, в душу. Хотя бы разок. Хотя бы однажды за все эти невыносимые месяцы знакомства. Но приходилось держаться, чтобы в очередной раз не капитулировать. Не сдать всю себя в плен.       Лео. Сердце сжалось на долю секунды и вновь взорвалось с немного больным ударом, разливая в груди горячую кровь. Еще вчера, даже в приглушенном свете номера и холла, я заметила, что его и без того светлые волосы успели выгореть и оттеняли загорелую кожу лица еще сильнее, чем когда мы виделись в последний раз. Он всегда был немного смуглый, но судя по светлой линии, показавшейся из-под рукава белой футболки, загорел еще. В отличие от многих своих соотечественников, этот английский подданный Его Величества никогда не страдал от ожогов и внаглую наслаждался солнцем круглый год, устраивая себе короткие, но регулярные каникулы то здесь, то там. Эта граница цвета на коже притягивала мой взгляд, из-за чего разум, за который я держалась как за спасительную соломинку, буксовал и я почувствовала как из глубины живота, из уже такого знакомого места в самом его низу, поднимается что-то очень жгучее, зудящее в голове одной только мыслью, «Я хочу его поцеловать». Всего лишь дурацкая граница оттенков, а я уже чувствовала на губах его прохладную и солоноватую от пота кожу, а в носу его запах, которым сама с огромным удовольствием пропиталась несколько часов назад.       Я сама настояла, чтобы он не приезжал в аэропорт Дубровника. Никакой сложности в том, чтобы вызвать Убер и доехать до отеля не было. А вот увидеть его – это было невыносимо. Зная, чем все обернется, я хотела отдалить этот момент, чтобы еще раз прогнать в голове все те слова, которые все никак не складывались хоть в какой-то связный текст. И я договорилась с самой собой, что дождусь утра, повторяя эту мысль с момента, как купила билет. Убеждала себя, что не встречусь с ним до утра пока паковала небольшой чемодан, пока проходила регистрацию, пока делала пересадку, пока смотрела в иллюминатор и пока проходила границу. Пока ехала в такси. Пока заселялась в номер. Но какая разница, если он в этом уговоре участия не принимал. Какая разница, если я собственными руками забронировала номер в отеле, в котором остановился он. Какая разница, если все мое слабое, безвольное подсознание сделало так, что почти в полночь в дверь постучали. Я знала, что произойдет задолго до того, как сама себе в этом призналась. И в ужасе от собственных действий, я лежала на кровати в какой-то глупой, ничем не обоснованной надежде избежать этого. А он все стучал. И стучал. Тихие, спокойные «тук-тук-тук». Снова изводя меня своей холодной выдержкой. Мой терпеливый король. Мой неизменный хозяин. Нас разделяла даже не эта дверь, а всего одно его действие. И это ему тоже уже было известно. И в конце концов, спустя бесконечное число этих тихих, но настойчивых стуков, сквозь жалкую, как будто картонную отельную дверь прямо в мои уши просочилось, «Гертруда...». И это стало последней каплей.

***

      Хотелось бы мне сказать, что я уже и не помнила, сколько дней была в пути. Что большое незапланированное приключение оказалось сказкой наяву и я ни разу не пожалела о покинутом городе. Городе, улице, доме. Оставленной в том доме маме и друзьях. О своей кровати, о своем рабочем месте. О целой куче по старинке исписанных моей собственной рукой во время учебы тетрадей. О книжных полках с книгами, некоторые из которых так и остались стоять не открытыми с самого дня покупки. Да. Мне бы хотелось заместить тоску о целой жизни в двадцать восемь лет хоть чем-нибудь из этих последних дней. Но одиночество сжирало все. Оно тихо-тихо лежало на самом дне души. Молча, едва дыша. Но до предела заполняя своей пустотой все мое тело.       Наверное поэтому я так любила перелеты. Аэропорты. Тут все было четко. Регистрация, проверка, граница (опционально), взлет-посадка (тут тоже, конечно, могут быть варианты, но мы рассматриваем исключительно позитивные случаи). Раз, два, три. Нет времени думать. Нужно решить, где поесть так, чтобы не лишиться остатков денег, полученных совсем недавно от сердобольного отца. Нужно найти тихое место, чтобы немного отдохнуть от суеты и желательно протянуть ноги и разогнуть спину. Нужно не пропустить свой рейс, а значит лучше приехать пораньше, а там снова те два пункта. Все предельно ясно. Здесь у тебя есть инструкция. Или хотя бы план действий. И персонал, который, возможно и с вымученной, но все же улыбкой, готов тебе помочь. И как бы хотелось, чтобы и за пределами этой стеклянной, охраняемой коробки хоть где-нибудь, у кого-нибудь, для тебя был бы заготовлен план. Аккуратно напечатанный на принтере, можно черно-белом. Старательно заламинированный. Возможно, с какими-нибудь рисунком по краям (все-таки это план на жизнь, не какая-нибудь чушь). И выдавали бы его вместе со свидетельством о рождении. В крайнем случай с паспортом. Но только в крайнем случае, потому что родителям же нужно знать, в какую спортивную секцию записать свое дорогое чадо. Или в какой творческий кружок определить его или ее. И вот тогда была бы жизнь. Вот тогда бы, возможно, сократилось количество людей с диагностированной депрессией. Во всяком случае, одним человеком стало бы точно меньше, не буду показывать пальцем. Хотя. Если бы в свое время мои суицидальные мысли победили, то был бы точно такой же результат. Да, мне хотелось бы не помнить, сколько дней я была практически бездомной. Но в тот день их минуло шестьдесят три. Три месяца. А казалось - вечность.       Не могу сказать, что мне нравился Хитроу. Шумный, суетный, огромный. Но не худший вариант для пересадки. И несколько часов ожидания по пути из Лиссабона в Ванкувер не пугали меня. Я уже представляла, как проведу время. И, выйдя из самолета в терминал, уверенно направилась в самый конец аэропорта, чтобы занять какое-нибудь тихое местечко и полистать ленты своих любимых, оставшихся за тысячи километров и сотни часов отсюда. Со всех сторон на меня выпрыгивали названия городов и номера рейсов, отовсюду звучала непонятная речь и надежда найти хоть какой-нибудь угол неумолимо таяла. Но за парой поворотов меня ждало чудо - пустой закуток. Из панорамного окна открывался вид на пустой рукав, по которому через несколько часов, судя по табло, должны были проходить люди, желающие улететь куда-то в Америку. Я немного отошла от прохода и плюхнулась на несколько пустых сидений сразу, тут же сняв кеды, давая пальцам возможность размяться. Чувство облегчения не заставило себя долго ждать и я, недолго думая, чтобы не упускать его, а усилить, легла на сидения, распрямляя спину и невольно издавая стон блаженства. «Боже», неосознанно протянула я, закинув под голову дорожную подушку, которую наконец-то научилась брать с собой. Глаза сразу затребовали отдых и мне пришлось их закрыть. «За пять минут ничего не случится», такой была последняя мысль, которую выдал мозг перед тем, как отключиться. Должна сказать, это был самый крепкий сон за последние дни. Продрав глаза, я не сразу сообразила где нахожусь. Высоченный потолок и тишина привели меня в ступор на секунду и я резко поднялась. Очки сползли на кончик носа, но я успела их снять до того, как они бы спали окончательно. Удивительно, но мысль о том, что возможность проспать свой рейс была как никогда реальна не заставила мое сердце биться чаще. Наверное, я просто еще не до конца проснулась, так что довольно спокойно взглянула на наручные часы и поняла, что прошло не больше получаса. «Странно», - подумала я, «так хорошо себя чувствую».       Хоть страх и не окутал меня, но желание лечь обратно отступило, полчаса могут перерасти и в полтора, а это уже слишком, учитывая, что между перелетами было всего три. Вставая с кресла и сладко потягиваясь, я все еще держала очки в руках, так что видела лишь размытые силуэты. Вот стойка, экран, ряды сидений. И.. Человек. Не знаю, когда он появился. Может, все это время там был. Мне, конечно, и казалось, что там было пусто, когда я пришла, но внимательность в тот день скорее всего покинула меня. Ранний вылет и, как следствие, бессонная ночь, сделали свое дело. Я слегка улыбнулась и вежливо кивнула, хотя даже не знала, смотрит ли он на меня. Но так уж привыкла за это время. Вежливое признание того, что я вас вижу и одновременное заявление о себе самой. Простая формальность. Ничего больше. Вернувшись на место и все-таки снова водрузив на нос очки, я поняла, что зря строила из себя всю такую воспитанную даму. Потому что он и не смотрел в мою сторону, уткнувшись в телефон. А еще я не смогла отвести взгляд. Знаете, как это бывает? Когда заходишь в автобус, глубоко погрузившись в свои мысли, перебирая в голове предстоящий или прошедший день, пытаясь заглушить навязчивые мысли громкой музыкой, лихорадочно водишь по салону глазами, в поисках свободного места или хотя бы угла, но внезапно спотыкаешься. И застываешь взглядом на лице незнакомца или незнакомки, до того притягательного/й, что в горле встает ком, а в груди начинает немного жечь. Эта мимолетная влюбленность, длящаяся несколько минут совместной поездки. Так и тут. Я просто оцепенела от прекрасно знакомой, пронзительной, приятной боли в груди и внаглую разглядывала внезапного героя моих ближайших мечт, если такое слово вообще существует. Немного растрепанные, но аккуратно подстриженные светлые волосы сбивались в крупные кудряшки, одна из которых повисла прямо на лбу. На нем тоже были очки. В черной оправе, по форме напоминающие RayBan. А в телефоне, видимо, было что-то крайне важное, потому что между его выпирающими надбровными дугами образовалась внимательная складочка. Аккуратный нос, мягкая линия губ. Гладко выбритое лицо. Довольно высокие скулы. Мне хотелось подобраться поближе и впитать его неприкрытую красоту. Он был одет в черную футболку, которая ни разу не скрывала широкие плечи, и серые спортивные штаны. Рядом на рюкзаке лежал еще какой-то черный предмет одежды, что не удивительно, ведь для английского октября одной футболки было маловато. Наверное, я слишком бессовестно на него пялилась, потому что в конце концов он оторвался от экрана и поднял глаза. И лучше бы он этого не делал. Блуждать взглядом там было особенно негде, так что он сразу уставился прямо на меня, помедлил секунду, как будто что-то обдумывая и слегка улыбнулся. Как будто даже не губами. А глазами. А они, в свою очередь, просто уничтожили меня. Голубые, немного утопающие в этих скулах, но в то же время не теряющие своей открытости. В тот момент, они показались мне самым теплым местом на земле. А все лицо в целом излучало мягкость и комфорт. Должно было пройти время, чтобы эта лазурь перестала казаться мне ласковым приветливым морем, а наконец открыла мне весь ледяной пронизывающий холод, который в них таился. Но тогда, в первую встречу, я об этом и не подозревала. И с удовольствием утонула в этих волнах.       Все это длилось несколько секунд. Он улыбнулся, задержав на мне взгляд чуть дольше необходимого, кивнул и снова вернулся к своим делам. А я в ужасе не могла оторваться от его движений, крича изнутри на саму себя, чтобы остановить это безумие. И чувствовала, как по венам растекается горячая кровь, которую разгоняло сумасшедшее сердце. Я буквально провалилась в мир иллюзий и представляла, как скольжу губами по его предплечью к шее. Или каким на вкус был бы его поцелуй. Не слишком ли влажным? Не слишком ли напористым? Нет-нет, все точно было бы просто идеально. Он бы снова улыбнулся, провел взглядом по лицу, слегка задел бы носом кожу на щеке, помедлил долю секунды, чтобы от волнения я уже просто не могла выдохнуть, и только тогда мягко поцеловал, постепенно усиливая напор. «Господи, какая ты дура», прозвучало в голове довольно громко. Не было в моем окружении более назойливого, противного, обвиняющего меня во всем подряд человека, чем я сама. Эта внутренняя заноза. Она была как короста, которую все время срывали и не давали сгинуть в конце концов. Как только мне казалось, что я справилась, она тут же находила свою дверь в моем сознании и вонзалась в мою самооценку вонючими клыками. Вот и сейчас эта ведьма восставала внутри. И когда в кармане комбинезона завибрировал телефон, мне хотелось услышать любой голос, кроме собственного. «Да, мам», с облегчением проговорила я.