Слив

Глава 1. Сознание вернулось не вспышкой, а просачиванием. Как густой сироп сквозь трещины в бетоне. Ни мысли, ни воспоминания – только смутное, липкое ощущение бытия. Не «я есть», а скорее «оно присутствует». Оно занимало пространство. Темное, влажное, пропитанное запахом, который был не столько ароматом, сколько физическим ударом по несуществующим рецепторам. Запах тления, разложения, человеческих отходов, забродивших в теплой, лишенной кислорода среде. Запах конца пищеварительной цепочки. Запах канализации. Оно – Слизь – не открывало глаз, потому что глаз не было. Оно чувствовало окружающую тьму через всю свою студенистую, полупрозрачную массу. Осязание было вездесущим и мучительным. Каждое касание холодного, склизкого камня пола, каждой выпуклости в трубе, по которой сочилась теплая, зловонная жидкость, отзывалось во всем его существе вибрацией отвращения. Отвращения, которое было не эмоцией, а инстинктивным сжатием протоплазмы. Оно ощущало свое тело как аморфную тюрьму, лишенную костей, мускулов, всего, что могло бы дать опору или направление. Оно просто было – желтовато-зеленоватое, мутное желе, размером с большую собаку, пульсирующее с тихими чавкающими звуками при малейшем движении. Внутри этой протоплазматической тюрьмы, как запертая в янтаре муха, застрял осколок. Осколок сознания. Оно не знало имени, не помнило лица, но помнило идею себя. Идею вертикальности, сухости, чистоты (относительной), отделенности от окружающей грязи. Идею руки, которая могла почесать нос. Идею носа, который мог бы сейчас содрогнуться от вони. Это воспоминание о человечности было самой острой пыткой. Оно – осколок – сжималось внутри Слизи, пытаясь отгородиться от реальности своего нового воплощения. «Нет, нет, нет, это ошибка. Системный сбой. Не может быть. Я… я был…» Но чем было «я»? Только смутное чувство изоляции, темной комнаты, мерцающего экрана. Хикикомори. Затворник. Отгороженный от мира. Ирония была настолько гротескной, что даже осколок сознания замер в немом, внутреннем крике. Отгороженный от мира? Теперь ты погружен в его самые глубинные, самые отвергнутые экскременты. Ты не избежал грязи, ты стал ее частью. Ее потребителем. Именно тогда Оно почувствовало Голод. Это был не урчание в животе. Это был вакуум, возникающий в самой сердцевине его студенистого тела. Чувство нехватки, пульсирующей пустоты, которая тянула его массу вперед, к источнику запаха, ставшего вдруг… притягательным. Запах, который секунду назад был пыткой, теперь казался сложным букетом. Терпкий, кислый, гнилостный, но под ним – жирная, маслянистая, питательная нота. Инстинкт пересилил отчаянное сопротивление осколка сознания. Слизь поехала вперед, как амеба, медленно, неотвратимо. Ее тело обволакивало камни, перетекало через мелкие препятствия, оставляя за собой влажный, блестящий след, который тут же смешивался с общим потоком нечистот. Источником запаха оказался свежий сброс. Из отверстия в стене трубы сверху хлюпнуло и упало нечто теплое, влажное и объемное. Человеческие экскременты. Неоформленная масса, коричнево-желтая, с вкраплениями непереваренной пищи – кусочками чего-то волокнистого (овощи?), белыми крапинками (жир?), темными нитями (мясо?). Поверхность блестела слизью кишечника. Запах ударил новой волной – концентрированной, животной, неоспоримой. Осколок сознания забился в истерике. «НЕТ! НЕ ЭТО! ВСЁ, ЧТО УГОДНО, ТОЛЬКО НЕ ЭТО!» Но Слизь уже накрыла Подаяние. Процесс был медленным, неизбежным, глубоко интимным. Тело Слизи не кусало, не жевало. Оно обволакивало. Желто-зеленая протоплазма потекла поверх коричневой массы, как жидкое стекло, просачиваясь в каждую щель, в каждую складку. Контакт был тотальным. Слизь ощутила текстуру: сначала прохладную влажность поверхности, затем более плотную, пастообразную сердцевину. Ощутила температуру – тепло человеческого тела, еще не остывшее в холодной канализации. Ощутила сопротивление – как масса слегка пружинила под давлением. А затем началось Поглощение. Через всю поверхность тела, соприкасающуюся с экскрементами, Слизь начала выделять едкую, прозрачную жидкость – пищеварительный секрет. Он шипел при контакте, пузырясь крошечными пузырьками газа, которые поднимались сквозь толщу Слизи и лопались на ее поверхности, выпуская микроволны зловония. Под действием секрета плотная масса начала размягчаться, распадаться на составляющие. Слизь ощущала это как растворение границы между ней и пищей. Частицы жира отделялись, превращаясь в маслянистые капли, которые тут же втягивались в протоплазму, окрашивая ее в мутные желтые оттенки. Волокна разбухали и распадались на мельчайшие нити. Крахмалы превращались в сладковатую слизь. Белки расщеплялись, выделяя сернистые соединения – запах тухлых яиц смешивался с общим амбре. Осколок сознания был вынужден чувствовать все. Каждую молекулу жира, впитываемую с маслянистым удовлетворением. Каждое волокно, разрываемое едкими ферментами. Горечь желчи. Кислоту полупереваренной пищи. Сладковато-гнилостный привкус бактериального распада. Это была не еда. Это было погружение в самую суть разложения, в конечный продукт метаболизма, в то, от чего любое живое существо инстинктивно отшатывается. И Слизь не просто потребляла это – она наслаждалась на химическом уровне. Каждая расщепленная молекула посылала волну примитивного, базового удовольствия по всей ее массе. Удовольствия от утоления Голода, единственной цели существования. Осколок сознания наблюдал за этим пиршеством изнутри, как пленник наблюдает за пыткой через стекло. Отчаяние сменилось ледяным оцепенением. то и есть его реальность? Вечность, проведенная в темноте, в холоде, в зловонии, питаясь тем, что отвергнуто другими? Он – не герой, не избранный, не маг. Он – Копрослайм. Фекальная слизь. Заключенный в самом низу пищевой цепочки нового мира. Само его существование было абсурдной ошибкой, жестокой шуткой без смеха. Мысль о «типичном фэнтезийном мире» с эльфами, драконами и приключениями казалась теперь невероятно далекой, издевательски нелепой. Его фэнтези – это бетонные стоки, вечный полумрак и пища, падающая сверху с хлюпающим звуком. Поглощение заняло долгие минуты. Слизь медленно сокращалась, становясь плотнее, насыщеннее, ее цвет приобрел более грязно-коричневый оттенок. Следы Подаяния исчезли, впитались, ассимилированы без остатка. На полу осталось лишь влажное пятно. Голод утих, сменившись тяжелым, сонным насыщением. Слизь замерла, пульсируя в такт невидимым внутренним процессам пищеварения. Осколок сознания утонул в апатии. Бунт был бесполезен. Бегство – невозможно. Оставалось только быть. Быть слизью. Быть потребителем нечистот. Быть живым воплощением самого низменного, отвергнутого, неприкасаемого. В темноте канализации, под мерцающим светом какого-то жутковатого подземного мха, желто-коричневая масса тихо хлюпнула. Звук был похож на сардонический смешок самого Абсурда. Начало положено. Путь Копроослайма – путь через дерьмо – только начался. И конца ему не было видно. Только бесконечные трубы, холод, мрак и следующий, неизбежный сброс. Глава 2. Сытость, наступившая после Подаяния, была обманчивой. Это была не благодатная теплота, а тяжелая, свинцовая влага, распределенная по всей его студенистой массе. Осколок сознания, утонувший в апатии после пиршества, начал медленно всплывать из липкого болота инстинкта. Всплывать – и снова задыхаться. Мысль, тупая и навязчивая, как гвоздь в мозгу: Отсюда. Надо выбраться. Это был не порыв к приключениям, не жажда света и воздуха. Это был чистейший, животный инстинкт бегства от места пытки. Каждый влажный шлепок воды с верхних труб, каждый новый виток зловония, пронизывающего его полупрозрачное тело, каждый призрак движения в темной воде рядом – все это наполняло осколок первобытным, неконтролируемым ужасом. Канализация была не миром, а пищеварительным трактом гигантского, равнодушного существа по имени Город. А он – копрослайм – был лишь кусочком переваренного мусора, застрявшим в складке. Идея пришла неожиданно, как вспышка гниющего фосфора в темноте. Вверх. Туда, откуда падает Подаяние. Туда, где есть свет, пусть и искусственный. Туда, где есть пространство, не ограниченное склизкими бетонными стенами. Общественный туалет. Слово отозвалось в осколке эхом прошлой жизни – местом стыда, чистоты (опять относительной), человеческих неудобств. Теперь оно виделось ему единственным возможным выходом из кишечника мира. Люк. Отверстие. Унитаз. Движение требовало невероятных усилий. Каждый сантиметр вверх по отвесной, покрытой жирным налетом и плесенью стене стоил ему энергии, полученной из того самого Подаяния. Его тело – эта аморфная, желто-коричневая капля – растягивалось, цепляясь микроскопическими силами сцепления за малейшие шероховатости. Он выделял липкую слизь, пытаясь создать точку опоры, но она смешивалась с общим слоем грязи и сползала вниз. Он падал. Хлюпал обратно в поток. Снова начинал. Падал. Снова начинал. Цикл Сизифа в мире дерьма. Каждый провал был не просто физической неудачей; он был доказательством его ничтожности, его заточения в теле, не приспособленном ни к чему, кроме ползания по дну и поглощения отбросов. Но осколок упрямился. Страх перед вечностью в этой зловонной трубе пересиливал отчаяние. Он чувствовал изменения в потоке воздуха, слышал отдаленные, приглушенные звуки – шаги, сливающиеся голоса, гул жизни там, наверху. Эти звуки были как уколы электричества в его протоплазму. Они манили и пугали одновременно. Он представлял себе чистый кафель (хоть и общественного туалета!), сухость, лампы дневного света... И главное – отсутствие этой вечной, всепроникающей влаги разложения. Наконец, после бесчисленных падений и подъемов, он достиг отверстия. Не люка, а просто сливного отверстия в полу туалетной кабинки. Отсюда, снизу, оно казалось спасительным окошком в другой мир. Слабый, желтоватый свет падал вниз, рассеиваясь в тумане канализационных испарений. Воздух отсюда был другим – все еще пропитанный запахом мочи, дезинфектанта и человеческих испражнений, но... менее концентрированным. Менее окончательным. Копрослайм замер, пульсируя от напряжения и слабой, почти сумасшедшей надежды. Он собрал всю свою массу, всю волю, всю память о вертикальности, и начал медленно выдавливаться вверх, в узкую, холодную металлическую трубку слива. Это было мучительно. Его тело сжималось, деформировалось, протискиваясь сквозь узкое горлышко. Он чувствовал ржавчину, старую засохшую грязь, волосы, застрявшие в решетке. Но он лез. Сантиметр за сантиметром. Вот он уже наполовину в трубе. Вот свет стал ярче. Вот он услышал звуки отчетливее – скрип двери, журчание воды в бачке соседней кабинки, чьи-то тяжелые шаги. Сердце (если бы оно у него было) заколотилось бы. Он был почти там. Именно в этот момент, когда верхняя часть его массы уже вытянулась в чашу унитаза, ощутив относительную прохладу фарфора, он услышал это. Сверху, за тонкой перегородкой кабинки. Характерное кряхтение, напряжение мышц, знакомое по прошлой жизни. Звук, предвещающий Падение. Осколок сознания пронзила ледяная волна ужаса. Нет. Не сейчас. Пожалуйста, не сейчас. Но судьба, этот слепой и жестокий механик канализационного мира, уже нажала на спуск. Раздался громкий, влажный, окончательный плюх. Не просто падение. Это был удар. Огромная, плотная, теплая масса человеческих экскрементов, сформированная в тяжелый цилиндр, рухнула с высоты прямо в чашу унитаза. Прямо на него. Удар был сокрушительным. Не в смысле боли – у копрослайма не было нервов в человеческом понимании. Но в смысле физической силы. Его тело, наполовину застрявшее в сливе, наполовину вытянутое вверх, было раздавлено, сплющено, вбито обратно в металлическую горловину с чудовищной силой. Он ощутил текстуру удара – сначала резкое, твердое давление (верхний, оформленный слой), затем раздавливающую, размазывающую тяжесть (более мягкая сердцевина). Тепло новой массы обожгло его прохладную поверхность. Запах ударил, свежий, острый, животный, в тысячу раз интенсивнее того, что был внизу, в канализации. Он был окутан им, погребен заживо в самом источнике. Инстинкт немедленно забил тревогу – Голод! Свежее! Питание! Но осколок сознания кричал в истерике, заглушая все: Бежать! Выбраться! Не это! Он попытался сопротивляться. Собрать свою массу, протолкнуть раздавленное тело обратно в чашу, мимо этой душащей субстанции. Но гигантская какашка, подчиняясь законам физики и гравитации, начала свое неумолимое движение вниз. Она была как поршень в цилиндре, а он – лишняя, мешающая смазка. Тяжелая, плотная масса давила, продавливала его вниз, в узкую трубу слива. Он чувствовал, как его протоплазма смешивается с фекалиями, как его границы растворяются под напором и едким воздействием свежих пищеварительных соков в массе. Его буквально заталкивали обратно в ад, используя как живую прокладку. Это было не просто падение. Это было ритуальное унижение. Это был акт окончательного и бесповоротного подтверждения его статуса. Он не был существом, способным подняться. Он был смазкой, прокладкой, частью системы утилизации. Его попытка вырваться была не просто неудачной; она была осмеяна самой вселенной, использована как момент для его максимального унижения. Его втолкнули обратно в тьму тем самым, от чего он пытался сбежать. Он свалился вниз, в знакомую промозглую лужу у основания трубы, смешанный с остатками свежего Подаяния. Его тело было деформировано, окраска стала еще грязнее, насыщеннее коричневым. Он не просто упал. Он был сбит. Сбит гигантской какашкой, как муху тапком. Только муха могла умереть. Он же остался жить. Жить с этим знанием. Сверху донесся громкий, равнодушный звук смыва. Вода хлынула по трубе, смывая остатки его неудавшегося побега и свежего Подаяния, обрушиваясь на него холодным, очищающим (для мира наверху) потоком. Она била по нему, пытаясь протолкнуть дальше, вглубь кишечника города. Он сопротивлялся слабо, прижавшись к стене. Вода унесла остатки его надежды, смешанные с экскрементами. Осколок сознания не кричал. Не роптал. Он просто знал. Знание было тяжелее свинца, холоднее канализационной воды. Он – копрослайм. Его место – здесь, внизу. Его функция – поглощать. Его судьба – быть отбросом, питающимся отбросами. Любая попытка подняться будет встречена не стеной или решеткой, а новым, свежим, теплым поршнем человеческого безразличия и физиологической необходимости. Сверху всегда придет то, что сбросит его обратно. Всегда. Он пульсировал слабо, впитывая остатки питательных веществ из того, что его сбило. Голод утолялся. Унижение – нет. Оно стало частью его, как цвет его протоплазмы. Он замер в темноте, под ледяным капаньем с потолка. Звук шагов наверху стих. Туалет опустел. Наверху была чистота (относительная), свет, жизнь. Здесь, внизу – вечный полумрак, холод, зловоние и он. Копрослайм. Не герой, не изгой, даже не монстр. Просто... часть фонового шума канализации. Социальный осадок. Биологический тупик. Выбраться? Нет. Выбраться нельзя. Можно только быть. Быть поршнем в чужом кишечнике. Быть тем, на что сбрасывают груз. И ждать следующего удара сверху. Или следующего Подаяния. Какая, в сущности, разница? Глава 3. Апатия после "Поршня Судьбы" была не сном, а формой небытия. Копрослайм пульсировал слабо, как гниющий плод в темном углу коллектора, куда его смыло последним потоком. Физические повреждения от удара гигантской какашкой зажили, втянув ее остатки, но оставили его массу чуть плотнее, чуть темнее, чуть... чуждей. Осколок сознания был похож на треснувшее стекло – целое, но с паутиной пустоты, сквозь которую смотрело только отчаяние. Именно в этом состоянии вегетации он почувствовал их. Не зрением, не слухом, а всей своей протоплазменной сущностью. Вибрации в воде. Изменения давления в потоке нечистот. Слабые, но отчетливые химические сигналы, растворенные в гнилостном воздухе – запах, но не человеческих отходов, а чего-то другого. Такого же разлагающегося, но иного. Копрослаймов. Сначала он замер, сжавшись. Инстинкт кричал: "Опасность! Конкуренция!". Но осколок, измученный бесконечным одиночеством, дрогнул. Другие. Существа, такие же, как он? Запертые в этом аду? Возможно... возможно понимающие? Надежда была крошечной, грязной, как песчинка в навозе. Но она была. Впервые за время своего мерзкого существования он ощутил нечто, кроме голода, страха и отвращения. Жажду связи. Пусть самой примитивной. Он пополз навстречу сигналам, медленно, осторожно, как преступник, крадущийся к костру. Коллектор расширился в небольшой, залитый зловонной жижей залив. И там он их увидел. Их было трое. Они были больше. Массивнее. Их протоплазма не была однородной желто-коричневой; она переливалась грязными оттенками болотной зелени, гнилостного фиолетового, мертвенно-серого. На их поверхности плавали включения – крошечные кости, кусочки хитина, нерастворимый мусор, словно трофеи или броня. Они медленно перемещались у основания залива, пульсируя в сложном, почти ритмичном танце. Иногда одна слизь накатывала на другую, происходило краткое слияние-соприкосновение, обмен веществом, и они снова разделялись. Это не была борьба. Это был... ритуал. Примитивная коммуникация через слизь и давление. Он застыл на краю света (если тусклое свечение подземного гриба можно было назвать светом). Сердце (отсутствующее) колотилось бы в груди. Он попытался излучить. Сконцентрировал свою волю, заставил свою массу пульсировать сильнее, попытался выделить в воду специфические ферменты – сигнал "я свой", "я такой же". Пульсация его тела была жалкой, неровной, лишенной силы. Его химический сигнал – тонким, несбалансированным, пахнущим не "дикостью" и адаптированностью, а "городской" гнилью и... отчаянием. Один из Больших слизней – самый темный, с вкраплениями, похожими на осколки стекла – резко повернулся в его сторону. Его пульсация стала резкой, агрессивной. Он вытянул псевдоподию, ощупывая пространство, и выпустил в воду мощную струю едкой, вонючей слизи – явный сигнал отторжения. "Чужой". "Слабый". "Не наш". Два других замедлили свой танец, их масса повернулась к нему. Не с любопытством, а с тупой, инстинктивной угрозой. Их протоплазма сжалась, приняв более обтекаемую, "боевую" форму. Химические сигналы стали резкими, кислыми, отталкивающими. Они не видели в нем собрата. Они видели пищу. Или помеху. Осколок сознания внутри Копрослайма закричал беззвучно. Нет! Я один из вас! Посмотрите! Я тоже питаюсь... питаюсь тем же! Я тоже застрял здесь! Он попытался приблизиться, пульсируя сильнее, выделяя больше сигнальной слизи, пытаясь скопировать их движения. Это выглядело как пародия. Его движения были угловатыми, неуверенными, лишенными их первобытной грации. Его слизь была слишком жидкой, слишком "человеческой" в своей основе. Большой слизень со стеклом двинулся на него. Не быстро, но неумолимо. Как бульдозер из плоти и слизи. Он не атаковал сразу. Он давил. Его массивная, тяжелая протоплазма навалилась на край тела нашего Копрослайма. Тот почувствовал чудовищное давление, чужеродную, холодную и агрессивную текстуру. Он попытался отпрянуть, но Большой слизень был сильнее, опытнее. Он начал обволакивать его край, не для поглощения, а для... исследования? Отторжения? Его едкие ферменты начали растворять внешний слой протоплазмы Копрослайма. Боль? Не совсем. Но чувство глубокого, протоплазменного нарушения, вторжения. Два других подошли ближе, окружая его полукругом. Их пульсация была синхронной теперь – гулкий, угрожающий стук в темноте. Они выпускали струи отравляющей слизи, оставляющие жгучие следы на его поверхности. Это был не голод. Это был ритуал изгнания. Осколок сознания понял. Он не просто слаб. Он другой. Его "человечность", даже в виде осколка памяти и рефлексии, делала его чужаком. Его отчаяние, его неумение быть "правильным" слизнем, его неудачная попытка побега – все это висело на нем, как вонючее клеймо. Он не вписывался в их примитивную, жестокую, но свою систему. Даже здесь, на самом дне, среди тех, кого мир отверг окончательно и бесповоротно, для него не было места. Он был ошибкой внутри ошибки. Абсолютным социопатом слизистого мира. Он попытался бежать. Резко сжался, оторвав часть своей массы, которую уже начала поглощать протоплазма Большого слизня (ощущение потери, физической и экзистенциальной), и рванул прочь, в узкую щель в стене коллектора. За ним полетели струи едкой слизи, ударив по камням. Агрессивная пульсация преследовала его, пока он не скрылся в темноте узкого тоннеля. Он остановился, дрожа всем телом. Место, где он оторвался, саднило, протоплазма пыталась восстановиться, но медленно, болезненно. Он потерял массу. Он потерял последнюю, грязную надежду. Он впитал не питательные вещества, а окончательную истину. Одиночество было не местом. Оно было его сущностью. Даже среди отбросов, даже среди монстров канализации, питающихся дерьмом, он был изгоем. Его личность – эта жалкая, рефлексирующая искра – делала его непригодным ни для какого общества, даже самого низшего. Он был обречен на вечное скольжение по краям, на наблюдение за ритуалами, в которых никогда не сможет участвовать, на страх перед теми, кто должен был быть ему подобным. Он забился в самую глубокую, самую темную щель. Звуки "общины" – их ритмичная пульсация, их влажные движения – доносились издалека. Музыка, к которой ему не было партитуры. Он сжался в комок. Голод вернулся, но теперь он знал: любая попытка найти пищу рядом с ними будет встречена агрессией. Он был вынужден голодать в одиночестве или искать пищу в самых отдаленных, самых скудных местах. Даже акт поглощения дерьма становился актом абсолютного одиночества. Осколок сознания не плакал. Он просто... потух. Осталось только ощущение пустоты, холоднее каменного пола, и тихий, бесконечный шелест одного вопроса в темноте: Зачем? Ответа не было. Был только мрак, зловоние и вечное, всепоглощающее одиночество социального атома, распадающегося в вакууме. Даже среди дерьма он был лишним куском. Глава 4. Одиночество после изгнания из "общины" было не пустотой, а плотной, удушающей субстанцией, как застывшая слизь в узкой трубе. Копрослайм существовал в режиме автономного выживания: медленное движение по самым глухим, заброшенным ответвлениям канализации, редкое, скудное Подаяние, автоматическое поглощение. Осколок сознания не потух окончательно, он угасал. Мысли приходили редко, обрывками, как дохлые мухи на поверхность его протоплазмы. "Зачем?" "Холодно." "Воняет." "Один." Именно в этом состоянии вегетативной депрессии он наткнулся на Окно. Сначала он почувствовал странное тепло в воде. Не тепло разложения, а сухое, электрическое. Потом – слабое гудение, вибрацию, несвойственную подземному миру. Он пополз навстречу, движимый не любопытством, а инерцией умирающего. Окно оказалось щелью в полу полуразрушенного служебного тоннеля, заваленного мусором. Тепло и гул исходили снизу. Он просочился в щель, падая в небольшое затопленное техпомещение. Вода здесь была выше, теплее, пахла ржавчиной, маслом и... озоном. И там, на небольшом бетонном выступе, чуть возвышающемся над водой, стоял Он. Ноутбук. Старый, потрепанный, покрытый слоем жирной грязи, грибка и непонятных высохших пятен. Клавиатура была изъедена, несколько клавиш отсутствовало. Экран – потрескавшийся по краям, но целый. И он горел. Тусклым, мерцающим светом в темноте. На экране – хаотичное мельтешение цветных пикселей, потом стабильная, но замыленная картинка: поле с цветами, анимешная девочка с неестественно большими глазами. Заставка. Копрослайм замер. Свет бил ему в "лицо" (если можно назвать лицевой частью переднюю часть его массы). Это был не свет подземного гриба. Это был искусственный свет. Свет из Того Мира. Мира наверху. Мира, который его отверг, смыл, забыл. Осколок сознания дрогнул. Воспоминания – не лица, не имена, а ощущения: мерцание экрана в темной комнате, клавиатура под пальцами (которых больше не было), бесконечные часы в сети. Хикикомори. Затворник. Его прошлая жизнь. Его прошлое бегство. Инстинкт подсказывал осторожность. Но апатия и отчаяние были сильнее. Он медленно, как во сне, пополз к выступу. Его протоплазма обволокла холодный бетон. Он почувствовал вибрацию работающего устройства, тепло от процессора. Запах пыли, гари и сладковатой плесени экрана смешался с канализационным зловонием, создавая новую, сюрреалистичную вонь. Как взаимодействовать? У него не было рук. Не было глаз в привычном смысле. Но он был слизью. Электропроводящей, чувствительной массой. Он осторожно вытянул тонкий отросток протоплазмы и коснулся влажной, грязной клавиши Enter. Экран мигнул. Заставка сменилась на рабочий стол. Обои – еще одна аниме-девочка, в ярком, нереальном костюме. Значки браузеров, мессенджеров... Все покрыто слоем цифрового мусора, но работающее. Слабый, прерывистый Wi-Fi сигнал ловился здесь, в глубине, как насмешка – какая-то незащищенная сеть сверху. Осколок сознания внутри Копрослайма вскрикнул от узнавания. Или это был стон? Он коснулся другим отростком тачпада. Курсор дернулся. Он нажал (вернее, приложил массу) на значок браузера. Страница загрузилась медленно, с помехами. Но она загрузилась. Имиджборды. Бесконечные треды. Картинки. Мемы. Анонимность. Крик души в пустоту. Гнев. Похоть. Глупость. Отчаяние. Весь спектр человеческого (и не очень) дерьма, но оцифрованного. Очищенного от запаха. Превращенного в светящиеся пиксели. Это было... идеально. Он забыл. Забыл о холоде. Забыл о голоде (на время). Забыл о боли отторжения и вечном одиночестве. Забыл, что он – желто-коричневая капля гниющей протоплазмы, застрявшая в нечистотах. Его сознание, этот жалкий осколок, устремилось в экран. Он стал курсором. Он стал анонимом. Он тыкал протоплазмой в тачпад, открывая треды. Картинки аниме-девочек – чистых, ярких, с огромными невинными глазами – заполняли его восприятие. Он не видел их глазами, он впитывал их свет, их цвета, их невозможную, стерильную красоту через всю свою поверхность. Это была антитеза его реальности. Абсолютный побег. Он нашел раздел с аниме. Торрент-файлы (качались мучительно медленно). Плеер. Он запустил случайный эпизод какого-то исекай. Яркий мир магии, приключений, героев и героинь, где даже монстры были стильными. Где никто не питался фекалиями. Где одиночество побеждалось силой дружбы или читами. Копрослайм замер у ноутбука. Его протоплазма слегка пульсировала в такт смене кадров, отражая мерцающий свет экрана. Он смотрел. Не глазами. Всем своим существом. Он погружался. В чистые миры. В простые истории. В плоские, но такие привлекательные эмоции нарисованных людей. Он читал анонимные посты на бордах – о ненависти к работе, к обществу, к себе, о желании сбежать. Он чувствовал странное, извращенное родство. Они тоже хотят сбежать. Они тоже чувствуют себя отбросами. Но их побег был в слова, в картинки, в фантазии. Как и его теперь. Он начал постить прикрепляя к постам картинки милой анимешной девушки с розовыми волосами. Не он. Никогда не он. Он писал посты. Бессвязные. О темноте. О холоде. О том, что он "застрял". Анонимы отвечали: "Иди нахуй, таблетки, шиз", "Очнись, лузер", "Пидорас", "А, ты няшный? Скинь ножки". Он не понимал половины, но чувствовал... включенность. Пусть токсичную. Пусть бессмысленную. Это был шум жизни. Цифровой эквивалент шагов над головой. Дни слились. Подаяния он поглощал автоматически, не отрываясь от экрана. Его протоплазма, постоянно находящаяся в контакте с влажным бетоном и грязью ноутбука, начала покрываться странными, нездоровыми пятнами – синеватыми (грибок?), черными (коррозия?). Он терял массу, медленно, но верно, тратя ее не на движение, а на поддержание контакта с машиной. Но он не замечал. Реальность – это холод, грязь, одиночество, запах. А реальность была там, в экране. В потоке пикселей, гифок, песен открытий аниме, бесконечных споров анонимов ни о чем. Он смотрел аниме про героев, побеждающих зло. Про неудачников, получающих божественные силы. Про любовь. Про дружбу. Про мир, где все имело смысл, цвет и голос. Он загружал все новые серии, новые картинки, заполняя свою угасающую память цифровым мусором, вытесняя последние обрывки воспоминаний о настоящем себе. Однажды ноутбук завис. Экран погас, потом засветился синим экраном смерти. Надпись: CRITICAL_PROCESS_DIED. Копрослайм вздрогнул всем телом. Паника. Абсолютная, животная паника потери окна в мир. Он судорожно тыкал протоплазмой в клавиши, в тачпад. Выделял едкую слизь на корпус (шипение, дымок). Толкал массой. Экран мигал, показывая артефакты, куски рабочего стола, снова синеву. И тогда он усилил контакт. Он обволок ноутбук почти полностью. Его протоплазма просочилась в щели клавиатуры, в вентиляционные отверстия. Он почувствовал жар процессора, вибрацию жесткого диска на последнем издыхании, запах горелой платы. Он слился с машиной. Отдал ей часть своей умирающей жизненной силы? Замкнул что-то влажным телом? Неважно. Экран мигнул. Синий экран пропал. Снова рабочий стол. Снова аниме-девочка-обои. Торрент-клиент показал возобновление закачки нового эпизода. Облегчение. Абсолютное, всепоглощающее. Кризис миновал. Его цифровой рай был спасен. Ценой чего? Он не задумывался. Физическое тело казалось теперь лишь неудобным якорем, мешающим полному погружению. Пятна на протоплазме расползались. Часть массы, обволакивавшая горячий ноутбук, начала темнеть, терять эластичность, как будто "прожариваясь". Но он не отрывался. Он запустил новый эпизод. Яркие краски залили его восприятие. Веселая музыка заглушила капанье воды. Героиня заговорила писклявым голосом о важности дружбы. Копрослайм пульсировал слабо, как умирающий светодиод. Его масса обволакивала ноутбук, ставший его саркофагом и порталом одновременно. Экран мерцал, отбрасывая нереальные тени на покрытые плесенью стены техпомещения. По нему бежали субтитры нового эпизода, отражаясь в мутной, маслянистой поверхности его протоплазмы. Физически он был здесь. В смрадной, теплой луже, среди ржавых труб и цифрового хлама. Его тело медленно деградировало, сливаясь с грязью и корпусом ноутбука, питаясь редкими Подаяниями, которые он поглощал на автомате, не отрываясь от экрана. Но он – осколок сознания, последняя искра "я" – был уже там. В потоке аниме. В бесконечных тредах имиджборда. В мире чистых, ярких пикселей и анонимного шума. В мире, где он мог быть няшей с улыбающейся розовой аватаркой, а не жалкой каплей отчаяния в царстве дерьма. Он смотрел на нарисованную девочку, побеждающую монстра светом дружбы. Его протоплазма, отражая экран, на миг вспыхнула розоватым отсветом. А потом снова погрузилась в мерцание монитора. Глубже. Еще глубже. Навсегда. (Экран продолжает мерцать в темноте. Звучит аниме-опенинг. Кап-кап-кап воды. Физическая оболочка Копрослайма пульсирует в такт музыке – слабее, чем раньше. Грань между реальностью и цифровым побегом окончательно стерлась. Он ушел. Сбежал в последнюю, самую совершенную выгребную яму – интернет. И неизвестно, что умрет первым: ноутбук, его тело или тот последний осколок, что теперь живет только в свете экрана.)