Шаг за шагом

«засунь эти чувства подальше и не открывай никогда»

Они вечно сталкиваются в коридорах башни Старка, от чего кажется, что это бесконечно огромное здание на самом деле не больше нью-йоркской студии. Каждая подобная стычка вызывает у них взаимные неловкие смешки, Елена неизменно справляется о его самочувствии и отпускает неловкие шуточки. Обычно после этого Боб идет следом за ней, куда бы изначально не направлялся; она перестает спорить с ним в какой-то момент, привыкая к его присутствию. Он не навязывает общение, не переступает ее колючие грани, довольствуется существованием в близком кругу. Это уже намного больше, чем кто-либо может себе позволить. Елена не может не удивляться, как этот неуклюжий чудак вписывается в любую обстановку лучше обученных агентов. Он даже не старается особо, даже не понимает, просто улыбается своей растерянной улыбкой и предлагает свою посильную помощь. Джон продолжает подтрунивать насчет полубога в вечном отпуске, но делает это беззлобно, и Боб лишь плечами пожимает. Он просто находится на их общей кривой орбите как самый дальний и темный спутник; ходит на пресс-конференции и задания, стоит за плечом и прилежно делает, что велено. Елену это неконфликтное послушание немного даже задевает, и она спрашивает его, как ему дается это спокойствие. Сама она не может остановиться, не умеет и не хочет сдержать раздражение от неуместных указов вышестоящих, и эта внутренняя свобода новообретенная вызывает необъяснимый трепет. Боб мягко улыбается и отвечает, что ему ничего не нужно, потому и беспокоиться не о чем. Бывают тихие вечера после тяжелых операций, когда все они собираются вместе этой странной своей компанией. Тихими их можно назвать, конечно, с натяжкой: Алексей непременно включает хиты восьмидесятых на стереосистеме, а Джон водружает на стол коробки с пивом и содовой. Баки не сразу оттаивает к этим фамильярностям, но вскоре начинает появляться с шестью коробками пиццы. Эйва молча устраивается в углу дивана и жует свою пепперони, пока воздух вокруг нее едва подрагивает. Джон с Алексеем — вот уж спелись! — всегда разводят вокруг себя бурную деятельность, тянут откуда-то фильмы, настолки, прочую ерунду. Елена бурчит на эти детские глупости, с показным фырканьем ведется на уговоры отца, а на душе у нее в это время как будто светлеет. Когда все разбредаются на боковую, оставляя за собой раскиданные по полю фигурки и хлебные корочки, Боб неизменно поднимается с места и приступает к уборке. Никто не просит его об этом, а он — о благодарности; в его голове это самая малость, которую он может сделать для них. Иногда Елена присоединяется к нему, с молчаливой улыбкой складывая звенящие бутылки в мусорные мешки. Тишина между ними живет ненароком, а разговоры никогда не уходят на глубину. Когда в поле зрения появляется алкоголь, то они машут головой почти синхронно.

***

Бывают ночи, когда ее трясет от омерзения и жалости к себе. Ночи, когда Елена лежит на кровати, широко открытыми глазами пялясь в далекий потолок, и хочет оказаться рядом с сестрой где-то там, в безжалостном мерзком космосе. Она поднимает над собой руки и смотрит на свои ладони с короткими дрожащими пальцами, вспоминает людей, которых этими пальцами задушила. За стенами башни шумит неугомонный Манхэттен, жители которого не сидят сейчас в непроглядной темноте своего стыда благодаря им, Громовержцам, но Елена все еще ждет, что ее вытащат за шкирку на улицу или отправят под трибунал. Когда бессонница начинает сушить горло, Вдова оставляет за собой открытую дверь и идет до ближайшей кухни. Включив свет под вытяжкой, Елена шарится в шкафчиках в поисках кружки, проверяет холодильник с одинокой бутылкой пива, наливает воды из-под крана. Обернувшись к столу, она замечает утонувшего в темноте Боба, и его беззвучное присутствие заставляет ее подпрыгнуть от неожиданности. — Боб, твою мать! Давно ты здесь? — она срывается на эмоции от злости на саму себя. Тоже мне Вдова, как она умудрилась его не заметить? Боже, Наташа бы точно засмеяла за такое. — Извини, — он слабо улыбается ей, а тьма вокруг него будто немного расступается. Елена садится рядом, вынуждая тени порскнуть прочь от себя. — Я не знаю. У меня нет часов. — Запомню на Рождество, — она усмехается, легко подталкивает его локтем. В свете вытяжки лицо Роберта обретает ненужную ему жесткость, а добрые собачьи глаза поблескивают враждебным светом. Елена понимает без слов. Ее ладонь тянется навстречу и накрывает костяшки его пальцев, гладит обманчиво тонкую кожу. Для неуязвимого суперсоздания Боб выглядит слишком растерянным, словно ей вновь и вновь нужно вести его за собой за руку. Елена не то чтобы против такого задания. Он поднимает глаза от ее пальцев к ее лицу, и на мгновение ее сознание улетает в давно покинутые комнаты тяжелых испытаний. Там она маленькая беспомощная девочка, стреляющая по мишеням на скорость; другие маленькие девочки рядом с ней смотрят на нее с плохо скрываемой ненавистью, с содроганием ожидая неизбежного наказания. Елена хочет забрать их из этого ада, но только на месте застывает и отводит взгляд; страх парализует её, а сердце колотится как у белки. Боб стоит рядом с ней, едва касаясь ладонью, и смотрит на ее страх с сожалением. — Ты не виновата, — говорит он, и они снова оказываются на всеми забытой кухне. — Я в курсе, — Елена усмехается, отдергивает свою ладонь и хватается за кружку, как за спасательный круг. — Ты обещал так больше не делать. — Извини, иногда вырывается, — Боб шарит по карманам и достает подтаявшую шоколадку. — Попробуй, сахар помогает. Она с орешками! Вдова смотрит на него исподлобья, но раздражение в ней стремительно испаряется. Шоколад такой сладкий, что сводит зубы. Тишина вяжет, застыв неудобным вопросом. Боб вдруг смеется невпопад, словно вспомнил чью-то удачную шутку; под озадаченным взглядом продолжает хихикать по инерции. — Я просто подумал… если бы мы с тобой стали родителями. Это было бы ужасно. Елена вскидывает брови, изумленная его бредовыми идеями, нервный смех переходит в искренний. От шутки горчит во рту, или ей попался гнилой орешек? Боже, она бы выпила сейчас банку пива. — Иногда мне так дерьмово, что я думаю «разве мне повредит немного…», ну, ты понимаешь. Де Фонтейн предлагала мне государственного психиатра, а я труханул, решил, что это хитрая манипуляция. Пил бы сейчас тройную дозу успокоительных и спал как убитый, да? — Не хочу играть адвоката дьявола, но тебе и правда не помешало бы. Не тройная доза, конечно. Я про помощь. — Я в курсе, — повторяет за ней Боб с похожей интонацией. — Мне пока хватает регулярных сессий в нашей дружной команде. В конце концов, Мстители должны спасать не только случайных прохожих? — Не знаю про Мстителей. По мне так Громовержцы не могут спасти даже кастрюлю с супом, — припоминает ему недавное фиаско с вызовом пожарных. Мстителями называть себя язык не поворачивается, слишком они все переломанные, подгнившие, давно потерявшие суть. Может, эта гниль и держит их вместе. Уставшие от духоты и неоправданных ожиданий, они уходят бродить по ночному Нью-Йорку. В круглосуточном магазине Елена покупает два вчерашних сендвича с курицей и салатом, а Боб галантно придерживает ей дверь. Вместе они гладят бездомных котов, пугают пьяных прохожих и шатаются от одной горящей вывески до другой, пока ноги не приносят их на Манхэттенский мост. Пройдя мимо ограждающего знака, они находят себе укромное место и садятся рядом, свесив ноги через перила. В занимающемся пасмурном рассвете Бруклин обливает золотым солнцем, пока Елена в полудреме облокачивается на подставленное плечо. Наверное, стоит прекратить уже засыпать таким образом.