somebody to love

      энни страшно. страшно до боли в животе, до неприятного зуда под кожей и треска собственных костей внутри. энни дрожит, держа ладони сжатыми в кулаки, чувствует, как сердце бешено бьется в груди. взгляд замыливается. снова и снова, все по кругу.       — энни креста!       собственное имя сродни смертельному приговору. животный страх скручивает кишки, поселяется в желудке, заполняет легкие и бьет в самое солнечное сплетение. миротворцы снова и снова хватают ее под руки и тянут в сторону сцены, пока она кричит.       кричит-кричит-кричит, срывая голос снова и снова.       снова и снова.       снова и снова.       по кругу.       — эй, эй, цветочек, тише.       теплые ладони на плечах встряхивают резче, чем грубые руки миротворцев; сжимают крепче, но ни разу не больнее. знакомо, приятно, по родному.       у энни перед глазами бегают огоньки. светлые макушки миротворцовских шлемов, цветастые и вычурные прически капитолийцев, очередные дети, которые кричат ей и кричат, снова и снова, повторяя одно и то же: они ее найдут, они за ней придут, они ее убьют. а лица сменяют друг друга как на карусели.       — тише, дорогая, давай, дыши со мной.       у морской соли такой стойкий и сильный запах, что энни отрезвляет в секунду. образы перед глазами растворяются в то же мгновение, будто испугавшись такой резкости. а она поднять веки боится. знает, что можно, знает, что будет лучше. но иррациональный страх, ставший частью ее, поселившийся где-то глубже, чем во внутренностях, пропитав ее кожу, оставив множество следов, не дает даже вздохнуть.       — цветочек, говори со мной, хорошо? ты ведь умница.       а у финника голос мягкий: хрипловатый слегка, взрослый уже такой. приятный. знакомый. теплый, пропитанный запахом соли, бесконечной болью и ромашками.       энни вдыхает глубоко, глаза открывает, смотрит вперед: у финника волосы снова вьются, а в кудрях потерялись ромашки. венок на нем был, она точно помнит. традиция у них такая, с детства еще: плести друг другу венки, чтобы отвлечься, чтобы руки занять, чтобы не думать о том, а что будет завтра.       финник краешком губ улыбается, голову склоняет, а у энни в груди снова что-то ломается – улыбка у него все та же. все та же, что и несколько лет назад.       та, в которую она еще в детстве влюбилась.       и не прогадала ведь.       — ну что ты, милая, все же хорошо.       энни сглатывает тяжело, кивает, молчит. в груди все еще неприятно сжимается.       энни ладонями находит ладони финника: сжимает крепко, держит заботливо, отпустить боится. без его рук ей всегда было страшно. она снова и снова проводит по его пальцам кончиками своих, считает каждую косточку и каждую фалангу, очерчивает линии на ладонях.       в детстве они часто играли в гадалок, она помнит: водили по ладоням друг друга кончиками пальцев или травинками, щекотали и шептали так заговорчески что-то о будущем. что друзей у них будет много, успехов; что весело им будет и легко; что жизнь у них будет долгая, счастливая; что любовь свою они найдут и будет все хо-ро-шо.       — эй, энни, — финник руками ее лица касается, ведет пальцами по щекам; заботливо так в глаза глядит, — ты такая умница.       и вздох с ее губ ловит.       — я так тобой горжусь.       он улыбается и улыбка все та же, энни ее кожей чувствует: он целует ее в щеки, в нос, в скулы; касается подбородка мимолетно, снова припадает к губам. по волосам проходится, целуя в макушку, будто цветков на венке касается.       — у тебя все будет хорошо.       и в лоб целует. на прощание.       а по комнате разносится детский плач.