my rose garden dreams set on fire by fiends

когда они с киреной были маленькими детьми, когда они существовали вдвоем в одной линии жизни и ничего, ничего не знали, то часто устраивали ночевки под звездным небом. вечный небесный купол. элизия – опухоль мира, раковая клетка с микрожизнью внутри, плесень на материнской плате, звездный шатер с венками и прожилками. они спали на мхе под овечьей шкурой, и было тепло и свежо, ночные птицы и мелкие зверьки шуршали в кустах и трещали ветками, а на завтрак дети ели ягоды и орехи, каштаны, обожженные в огне. фаенон лежит под кучей опавших листьев как умирающая дворняга. земля под ним холодная, но твердая – это важно, это хорошо. клочок почвы, не изъеденный течением. если его втянет в эту трясину, то все будет попусту, и никто ничего не узнает, никто ничего не сделает, и он обернется щепкой, питающий дикий лесной пожар – как должен был изначально – и следующие бесконечные фаеноны, касланы, никоносы станут такими щепками.  и следующие мидеи сгорят в огне, сожранные течением, которое сильнее, чем их древний род, берущий начало от устрашающей львов воительницы, ведущий свою историю под копьями вместо щитов. это тело будет сожрано, поглощено, растворено и отобрано, превращено в легко воспламеняемую нефть. воины должны погибать достойно – фаенон ни разу не дал ему сгнить в топком, смердящем болоте течения. кефал не забывает ничего, и эти шрамы известны его рукам лучше, чем прикосновение земной круглобокой плоти к его плечам.  он все это вынесет, раз за разом и шаг за шагом – просто потому что больше некому. он это вынесет, потому что до того, как ему рассказали главное, он был радостным как собака и сдыхал так же – как собака. потому что даже когда он разучится думать, он все еще должен помнить последовательность действий. он все еще должен уметь считать хотя бы до /десяти/.  – кого же ты спасешь этой ночью?  он всегда над ним издевается. он всегда ему улыбается так, что органы будто давят ногами в бочках, выжимают, чтобы из золотой кровянистой каши получился его любимый гранатовый нектар, самый сладкий и исцеляющий. фаенон стелится по нему, опрокидывается на него сзади, тёплым одеялом на кожу, горячую, без мурашек, крепкую как бронзовые доспехи, об которые стачиваются мечи и гнутся кончики острых стрел. переплавленный в печке, остуженный в реке душ.  – если тебе нужно спасение – попроси.  это так уродливо. фаенон трется головой об корень старой коряги, по его скатанным волосам ползают муравьи. он самое приближенное к животному, что есть в этом лесу, и самое приближенное к трупу, что есть в этом лесу. золотые листья, под которыми он лежит, скоро сгниют и превратятся в землю – можно ему остаться под сотнями слоев этого перегноя, пока новый герой не будет рожден и не придётся счищать с меча ржавчину, плестись по знакомым тропам, венам земли, которая вся, до последней травинки, последнего вздоха последнего любовника принадлежит ему.  – тише. таять под этим взглядом, радужки как ядра самых смертоносных механизмов, концетрированый в капле яд на клыке змеи, дыхание как плавленный мёд, плавленый мёд, сахарная слюна. фаенон раздвигает его челюсть, как льву из мифов, лижет его зубы, пьяный, пьяный, трется об промежность своей и говорит «люблю», и мидей кусает его пальцы и смеется, потому что скоро он станет богом, ему нужно это плотское и дурацкое.  в ладошках набрано всё время мира. конечная точка, через пару месяцев их не станет – мидея как тела и фаенона, как прежней личности. каслана режет глотку новому себе перед лицом нового мидея, и когда его испачканная липким топливом этого тела ладонь ложится на щёку мидея, голос уже даже не дрожит.  – это всё ещё я. дай мне забрать нужное и живи.  для меня, прошу, пока ещё есть хоть немного времени, всего времени этого мира, заключенного в песочные часы вертящейся бесконечности, подавившейся собственным хвостом. он ни разу не чувствовал этого вкуса снова. он насиловал его трупы и лил слёзы в его глаза, разрезал его живот и гладил все органы, мокрые, лопнувшие зёрна граната в золотом молоке. вместо /его/ любимого розового получался цвет навечно (до завтра) потухших, навечно (до завтра) раскрытых глаз, потому что каслана ничего, ни разу, не сделал правильно в своей жизни.  правитель красноречив и немногословен, горд и неуверен, могущественнен и жалок. он вознесется на золотых костях, сложится тонкими изгибами мрамора в новое, высшее существо, сойдет с ума и растеряет всё свое достоинство – каждая великая любовь живет всего две эпохи, как мотыльки – два дня, никакой нет разницы.  когда каслана открывает глаза, то понимает, что погребен под слоем земли, заметен снегом. он спит веками, спит как георис, самое мягкое и доброе существо в цикличных восьмёрках симулятивного ада. хотел бы подпирающий землю быть таким же щедрым и любящим как земля. он опирается на свой меч, его тело генетически модифицированный кусок мяса – если бы – его тело цифры, нули и единицы, точно как холодный ящик мира.  черное течение идёт с запада и скоро оближет ему ботинки. он выходит из лесу, идёт в город пару ночей, и он знает, о чём сегодня поют рапсоды, какую новость на крылатых сандалях разносят вестники.  – продолжается род раздора, у правителя кремноса, еврипона безумного, сегодня родился сын, который станет концом для земного каструма!  болит голова, сменяются кадры перед глазами, всё мельтешит, сбиваются настройки. еврипон развращает бога в подземелье, смешивает сумашествия, не зная, кем раньше был никадор.  тридцать лет до их встречи, тридцать шагов.  по пути заглянуть туда, где все начинается. ему нужно убить своих первых друзей, семью и почти – себя. возненавидь меня, чтобы стать мной – он слишком устает. сияющие ядра в его теле тяжелее генетического кода, несут галактики, а точнее – конец галактик.  тридцать лет до первой драки принца гладиаторов и безымянного, первого человека, последнего героя.  – не бойся, – весь красный, а хохот разносится по купальне, разлитое вино прилипло застывшей кровавой речкой к подбородку, шее и груди. – какой из тебя герой, если боишься горячего источника? а вдруг твое ядро в качестве испытания предложит тебе принять кремносскую ванну?  фаенон спускается в купель, его ноги будто жалят иглами, парной выдох сводит судорогой грудь, но он терпит даже когда мидей расплывается в пятно перед глазами, золотое, алое, дорогое. рубины внутренностей, драгоценный метал крови – этими руками, которыми фаенон расчесывает его волосы в качестве утреннего, неспешного ритуала нежности, он будет копаться в разодраной груди, чтобы достать раздор.  кефал не забывает ничего. каждое касание, движение языка, сжатие глотки, мозоль, изгиб, взгляд, смешок, колкость, горечь – каждая родинка, морщинка, градиент волос, шелк одежды и звон брони. пусть это все просто цифры, нули и единицы, эти цифры, каждая до одной, в его карте памяти навсегда. в каждую смерть, в каждую последнюю битву на пустой арене падшего каструма, воспоминания припадочно воют в двоичном мозгу, оплакивая своего отца.  – эрида, – мидей хмыкает, смотря на него в розовом свете пропущенного через занавески вечного солнца. – вот как переводится слово, которое ты шепчешь мне на ухо как дурак.  фаенон приподнимается на локте, голова легка и потное тело ломит.  – разве эрида по легендам не одна из сварливых отпрысков никадора, сеющая раздор?  – в кремноссе так и любят. не вцепляйся ты мне в глотку зубами, в жизни бы не поверил в честность твоих намерений.  – тогда скажешь мне фразу целиком? тело нанизано на метал, растровая графика пиксельной крови стекает по измученому жаждой языку лезвия. – я могу признаться и без хитрого выманивания фраз. думаю, я давно это сделал, но не строй такие несчастные глаза. альги эрида. я люблю тебя. бог-палач опять засыпает в листьях, словно бродяга.