Ты не выдержишь, но захочешь ещё

˙·٠•●♥ ꧁༺ ༻꧂ ♥●•٠·˙

Зал судебных заседаний 10В.

      Для меня зал суда — это сцена: холодная, строгая, безжалостная, как я люблю. Здесь всё подчинено структуре: слова имеют вес, паузы — цену, а взгляды могут резать не хуже ножа.       Сегодня он кажется особенно тесным.       Запах дерева, бумаги и чужих нервов. Люди на местах, словно декорации: свидетели, секретари, коллеги. Все они размыты. Лишь один человек вырисовывается чётко, резко, до боли в груди.       Одри Фостер. Та, с кем я пять лет делил аудиторию, практику, курсы по семейному праву. Та, которая сводит меня с ума с первого курса. Та, с кем мы могли бы быть чем-то большим — но не стали, потому что она всегда держалась как лед.       Фостер сидит напротив — прямая спина, приподнятый подбородок, губы сжаты в тонкую линию. Её взгляд не скользит по залу; он прожигает — через стол, через пространство, через мой костюм, кожу и всё, что я когда-либо прятал под бронёй.       На ней строгий тёмно-синий костюм, идеально сидящий. Но я смотрю не на ткань, а на то, как она разыгрывает эмоции руками.       Судья объявляет дело, но мне всё кажется слишком далёким. Говорят имена — я слышу только её. Говорят статьи — я считаю удары сердца.       Скамьи скрипят; вижу, как она встаёт. Одри говорит спокойно, по пунктам, как всегда — без лишней драмы. Её голос ледяной, в нём ни одной эмоции. Она режет фактами, как хирург скальпелем — без крови, но глубоко.       Я её знаю: каждую интонацию, каждый жест. И всё равно каждый раз она умудряется поразить меня в самое сердце. Этот зал был моим — моей ареной, моей территорией. Но сегодня…       Сегодня я чувствую, что проигрываю не только дело. Я проигрываю себя.       Иногда я думаю, что Одри — это вообще не человек. Она — яд, растворённый в крови; холодная вспышка где-то под кожей, нечто запретное; сводящее с ума не тем, что делает, а тем, что не делает.       Она может просто пройти мимо — и всё: мой день разлетится на куски. Я не помню, с чего всё началось. С первого взгляда? С презентации по защите моего диплома, которую она уничтожила просто одним вопросом? Или, быть может, с того раза, когда она смотрела на меня в зале заседаний, будто знала, как я выгляжу, когда кончаю?       Вчера я случайно увидел её у кофемашины. Чёрная блузка, волосы собраны — привычная картина. Но то, как она держала стакан, как пальцы касались края крышки: ногти длинные, идеальные, острые, словно нарочно, чтобы сводить с ума.       Я поймал себя на том, что представляю их на себе, на шее, на спине, царапающими грудь, бёдра. Когда её дыхание срывается, а ногти оставляют следы — как доказательство, что это было, что я был в ней.       Иногда мне кажется, она знает, видит это во мне. Потому улыбается чуть медленнее и уходит чуть раньше, чтобы я снова сошёл с ума.       — Ваша честь, моя клиентка утверждает, что на протяжении трёх лет подвергалась физическому и эмоциональному насилию, — слышу её голос: чёткий и холодный. Я слышал его в ссорах, в спорах, но в зале суда он особенно острый. — Сегодня она готова говорить под присягой.       Одри кивает своей подзащитной — молодой женщине в чёрном свитере, с опущенными глазами. Та медленно встаёт и подходит к трибуне, адвокат идёт за ней.       Женщина начинает говорить: о ссорах, о криках, о сломанных телефонах, о запертых дверях, о побоях. Я слушаю и чувствую, как внутри меня скребёт что-то нехорошее. Я не идиот, а мой клиент не святой. Но я защищаю его интересы, потому что это моя работа.       — Вы когда-либо говорили кому-то об этом? — спрашивает Одри.       — Только маме, — отвечает госпожа Эймс. — А потом и брату моего мужа. Но он просто посмеялся и сказал, что у меня больное воображение. Я думаю, что это последствия влияния Бэна. — Вижу, как губы женщины дрожат; она боится.       Одри кивает; взгляд у неё спокойный, но я знаю — внутри всё горит. Она ненавидит таких, как Бэн. И, возможно, сейчас ненавидит и меня. Теперь настал мой черёд — встаю и подхожу к потерпевшей, но стоит мне повернуть голову и взгляд непроизвольно цепляется за Одри. Не женщина, что даёт показания, не её голос — а она. Богиня — иначе я не могу её назвать. Фостер, как всегда упрямо избегает моего взгляда, точно знает, что любое пересечение — это снова шаг к бездне.       — Госпожа Эймс, вы говорите, что жили в постоянном страхе. Но есть переписки, в которых вы пишите мужу: «Ты самый родной человек» — это сообщение двухнедельной давности. Вы были в опасности или пытались сохранить отношения?       Она путается в словах, явно что-то утаивает. Мой вопрос застал её врасплох и загнал в тупик. А может, всё проще: Бэн — искусный манипулятор, который поднимает руку на женщину, а она, несмотря ни на что, продолжает цепляться за иллюзию любви. Самому противно от себя, от того, что я на стороне подонка. Судья посмотрел на меня строго, а я делаю шаг назад, делая вид, что всё под контролем.       — Возражаю! Манипулятивный вопрос. — Перевожу взгляд на Одри и вижу, что она испепеляет меня. Судья соглашается с ней.       Она мой противник. Моя слабость. И я проигрываю, даже когда выигрываю.       Судья удалилась для принятия решения, а когда она вернулась, мы все поднялись, ожидая вердикта.       — Суд изучил предоставленные доказательства, показания свидетелей и принял решение удовлетворить иск истца — брак подлежит расторжению. Ответчик обязан выплатить компенсацию в размере… — Но дальше я уже ничего не слышу.       Потому что всё, что я слышу, — это как Одри выдыхает: тихо, почти незаметно. Бэн матерится сквозь зубы, бросает ручку на стол и кидает угрозы в мою сторону.       Победительница собирает бумаги, спокойно и уверенно. Рядом её подзащитная — женщина, которая не верила, что кто-то когда-то встанет на её сторону. А сейчас она держит в руках сумку обеими руками, как спасательный круг, и смотрит на Одри так, будто та супергерой. И в каком-то смысле это так и есть.       Она разворачивается и уходит из зала. Её каблуки отбивают чёткий ритм – знаю его наизусть. А я так и остаюсь стоять на месте, проиграв ей — снова. Ведьма, не иначе, но такая желанная.

˙·٠•●♥ ꧁༺ ༻꧂ ♥●•٠·˙

      Прошло две недели с того момента, когда я её видел. Но я знаю, что она придёт с того момента, как согласился взять дело её сестры. И нет, это не было случайностью. Глупо улыбаюсь, когда слышу где-то в коридоре крики и быстрые шаги.       Она врывается в мой кабинет как буря, не постучав. Резко подскакивает к столу и ударяет со всей силы по нему; вижу, как её берёт злость, как она готова выцарапать мне глаза этими ногтями…             — Ты охренел, Морган? — её голос режет слух, а глаза сверкают опасной молнией. — Ты взял дело Джерома? Она же моя сестра.       Но я не отвечаю, потому что не могу оторвать взгляда от её рук. Господи, как же красиво она злится. Пальцы напряжены, кисти немного сжаты — кожа на костяшках белеет. И эти ногти аккуратные и длинные, как оружие. Свежий маникюр: форма — идеальная, немного заострённый овал, цвет — тёмный глянец, глубокий вишнёвый, почти в цвет её губ. Под лампой он отливает багрянцем, как вино в бокале.       Руки у неё всегда были выразительные: не просто двигаются — приказывают, дразнят. Сейчас они словно заявляют о власти, о праве быть здесь и рвать меня в клочья за то, что я снова перегнул.       Я восхищаюсь, честно. Прямо сейчас мог бы это признать вслух, если бы Одри не была готова вцепиться мне в горло. Но, чёрт подери, это возбуждает. До судороги в позвоночнике, до жара в груди.       — Одри, ты прекрасно знаешь, что я не делю дела на семейные и несемейные, — говорю я, поднимаясь из-за стола и подходя ближе к ней. — Это работа.       Мои слова ещё больше задевают её, и такое чувство, что она сейчас просто взорвётся или разорвёт меня на части. Опасная… Опасная и такая притягательная ведьма. Что же ты со мной делаешь?       Одри подходит ближе, почти в упор, прожигая своим взглядом во мне дыру так, что во мне всё сжимается.       — Ты делаешь это, чтобы задеть меня? — Пауза. Тяжёлая и густая. А затем она продолжает тихо говорить: — Ты чудовище… Без принципов, грязная акула с красивым лицом. Всё, что ты умеешь, — это отнимать.       Она разворачивается, чтобы уйти; её пальцы уже на ручке двери. Я не думаю, а просто перехватываю её за запястье.       — Отпусти, — шипит она, оборачиваясь.       Мы замираем, глаза в глаза. Чувствую, как хрупкое равновесие едва держится. Я тяну Одри, плотно прижимая к себе; её дыхание обжигает щеку.       — Не отпущу… Ты не представляешь, как долго я хотел это сделать.       Шепчу ей на ухо, а затем целую. Сначала резко и властно; её горячие губы сопротивляются, но всё же принимают. Но потом она внезапно отдергивается и бьёт меня звонкой пощёчиной. Я выдыхаю, а эта фурия, злая и растерянная, смотрит на меня.       И вдруг, неожиданно для меня, она сама бросается, хватается за ворот моей рубашки, тянет вниз и целует так, будто в ней десять лет желания, обиды, ненависти и невозможности. А я, в свою очередь, отвечаю жадно, глубоко и с нажимом.       Её пальцы зарываются в мои волосы, а кончики ногтей аккуратно проводят полосы. Чёрт, как же это возбуждает. Чувствую, как Одри дрожит от вожделения; от того, что мы наконец-то перестали врать. Воздуха не хватает, но нам плевать.       Одри разрывает поцелуй лёгким стоном, за который я отдал бы всё, чтобы хоть ещё раз его услышать.       — Мы не должны… — выдыхает она, не отрываясь от моего взгляда. — Ты ведь не выдержишь и захочешь ещё…       — Ведьма.       — Змей Искуситель…       Осторожно, но твёрдо прижимаю её к стене. Её затылок касается панели, а губы — моих. Теперь поцелуй другой: медленный, изучающий, будто мы оба не верим, что это происходит на самом деле. Я касаюсь её щеки, потом подбородка; она отзывается лёгким поворотом головы, открывая шею — первый жест доверия.       Я скольжу губами по её коже, вдыхаю знакомый аромат — древесный, терпкий, чуть сладковатый; он всегда был её визитной карточкой. Её запах сводил меня с ума ещё на третьем курсе, а сейчас — он просто убивает.       Её пальцы впиваются в мою спину, и я чувствую их, как клятву. Острые, цепкие, родные; каждое её движение — это смесь гнева и желания. Слишком много лет она держала это взаперти. Я тоже.       — Чёрт, Давид… — с её губ срываются слова и превращаются в тихий стон.       — Скажи, что не хочешь меня, — прошу, глядя ей в глаза. — Скажи, и я остановлюсь.       Она смотрит долго. Глубоко.       Потом отвечает:       — Я ненавижу тебя.       И целует. Так, будто это — единственный способ дышать. Мы уже не спорим, только жадно ищем друг друга в прикосновениях, поцелуях, лёгких укусах, цепляясь пальцами за одежду и за запреты, рассыпающиеся прямо под ногами.       Здесь, в этом кабинете, посреди разбросанных дел, юридических кодексов и глупых принципов, мы впервые за десять лет не враги.       — Десять лет, Одри, — шепчу в уголок её губ. — Я помню каждый твой взгляд.       Она улыбается, сначала насмешливо, а потом её глаза затуманиваются. Её ногти — те самые, из моих фантазий, — царапают шею и спину сквозь рубашку. Глухо стону в поцелуй, потому что это слишком заводит.       Она толкает меня назад, а я чуть отступаю. Её пальто падает на пол. Под ним — чёрное платье, тонкое, натянутое на её тело, как вторая кожа. Одри ловко разбирается с моей рубашкой, которая улетает в неизвестном направлении.       Тянусь к ней резко, почти жадно — руки ложатся на её талию. Она успевает только вдохнуть, когда я подхватываю её на руки. Моя милая ведьма обвивает мой торс ногами, ловко, будто тело помнит это движение, хотя между нами никогда ничего не было.       От неожиданности она срывается на короткий писк — это не испуг, а рефлекс. Тихо смеюсь, уткнувшись носом в изгиб её шеи.       — Ты такая лёгкая…       Быстро освобождаю её от такой ненужной одежды и уже чувствую, как сильно она меня хочет. Не смею заставлять долго ждать и резко вхожу в неё; за это она награждает меня сладким стоном. Одной рукой скидываю всё со стола, ненужные вещи с грохотом разлетаются по комнате. Опускаю Одри на стол, наклоняюсь к ней ещё ближе и двигаюсь уверенно, быстро и глубоко. Она принимает меня вся, не прячется и не боится. И этим сводит с ума: её ногти снова царапают мою спину, и я почти рычу: от боли, от желания, от невозможности продержаться дольше.       Она двигается навстречу мне, задавая быстрый темп так, как нравится ей. Я чувствую, как она близка к завершению, и поэтому быстро выхожу. Услышав недовольное ворчание этой ведьмочки из-за неприятной пустоты, без предупреждения разворачиваю её на живот и снова проникаю внутрь, а она сопровождает всё громким стоном.       Постепенно набираю темп, а когда чувствую, как её стенки сжимают меня внутри, убавляю, чтобы как можно дольше продлить это блаженство.       — Давид, — тягуче стонет моё имя, я знаю, что ей безумно нравится. — Быстрее…       Разворачиваю Одри к себе и снова подхватываю на руки; её ноги обвивают меня. Пристроившись на диване, эта фурия оказывается сверху и медленно двигается.       Боже, эти стоны впитываются мне под кожу. Пальцами сдавливаю её талию так, будто боюсь, что если отпущу — исчезнет. Одри смотрит на меня без маски, без иронии. Только этот взгляд: расширенные зрачки, дрожащие ресницы.       Внутри неё всё замирает, а потом охватывает волна оргазма. Она выгибается беззвучно, с открытым ртом, и я тону в этом зрелище. Моё тело взрывается почти одновременно с её; я кончаю с глухим стоном, сжав челюсть, прижавшись к ней ещё ближе, как будто так можно стать одним целым.       Одри опустилась на мою грудь, уткнувшись лицом в шею, тяжело дышит, вдыхая мой запах. Чувствую, как она улыбается, и на моём лице автоматически появляется улыбка.       Она проводит кончиками пальцев по моей груди, где остались отметины от её ногтей. Щиплет, но эта приятная боль будет ещё несколько дней напоминать о нашей близости.       — Прости, я немного перестаралась, — шепчет она.       — Не думай об этом, всё было прекрасно, — нежно беру её за руку и один за другим касаюсь губами каждого её пальчика. — Ты — безумие, моя ведьмочка, в которое я шагнул с открытым сердцем. Я люблю тебя, Одри.       Она удивилась, я видел, как она собирается с мыслями: остаться со мной навсегда или уйти безвозвратно.       Одри пристально смотрит мне в глаза и отвечает:       — Давид, ты моё наваждение… Я долго гнала мысли о тебе куда подальше, но сейчас вдруг поняла, что больше не могу без тебя. — Я шумно выдыхаю; она не собирается уходить. — Я влюбилась в тебя, как девчонка. — Прячет взгляд, снова уткнувшись мне в шею.       В этот момент я забыл, как дышать. Обнимаю её ещё крепче, наконец-то мы открылись друг другу.       — Но пообещай мне, что откажешься от дела. Она моя сестра, пожалуйста, не делай глупостей.       — Обещаю.       Но если бы я знал, какую ошибку совершаю: что эта ошибка будет стоить отношений с Одри и что она не сможет меня простить, я бы никогда не пошёл на это.

˙·٠•●♥ ꧁༺ ༻꧂ ♥●•٠·˙

      Прошло четырнадцать дней, я знаю, потому что считаю. Каждый день — как щелчок наручников: громкий, чёткий, оставляющий след.       Утро начинается одинаково: кофе — чёрный, обжигающий; газеты — не потому что читаю, а потому что должен; офис, переговоры, документы, звонки. Всё то, что когда-то меня наполняло, сейчас стало просто громким шумом.       На столе до сих пор лежит копия дела её сестры. Я не трогал его, не могу.       Я взял не просто дело, а расписку в том, что потеряю свою ведьму навсегда. Она вошла в мой мир и разнесла его одним движением.       Всё в этом кабинете напоминает о ней: эта стена, диван с этим чёртовым столом, даже её запах до сих пор здесь проникает в мои лёгкие.       Я думаю о её голосе, о взгляде, в котором были лёд и огонь одновременно. О том поцелуе в кабинете, за который я готов был бы сжечь все свои победы. О том, как она дала мне пощёчину — и тут же вернулась, о нашей такой желанной близости. О том, как сдалась и снова ушла.       Я помню, как Одри стояла в зале суда — чёрт, как она стояла. Она даже не посмотрела на меня после вердикта. Просто подняла папку, развернулась и ушла. Будто вычеркнула, будто меня не было, будто не было «нас».       С тех пор я сошёл с ума. Пару раз ловил себя на том, что набираю её номер, а однажды почти позвонил, но стёр. Потому что знаю: она не ответит. Или ответит так, что я пожалею, что вообще родился.       В эти дни я стал другим: жестче с клиентами, резче в переговорах. На коллегиальные «ты чего такой злой?» улыбаюсь. А внутри — пусто, только она — Одри. Чёртов ураган в теле женщины.       Сейчас ночью я сижу в кабинете, свет не включаю, в руках стакан с алкоголем. Только улица освещает окно, и в этом полумраке я прокручиваю всё, что хотел бы сказать ей, и понимаю, что забыл, как дышать без неё. Только рядом с ней я живу по-настоящему.       Слышу какой-то приглушённый звук, но понимаю, что в офисе в такое время никого не должно быть. Скорее всего, у меня разыгралось воображение; нужно завязывать с употреблением спиртного, а то с такими темпами недалеко и до алкоголизма.       Снова этот звук, и теперь точно понимаю, что это не воображение. Этот стук каблуков я узнаю из тысячи. Одри? Но она ведь даже не хочет видеть меня; не может быть, что это она.       Мои сомнения исчезают, когда дверь открывается с громким скрипом, и в проёме стоит моя любимая. Слышу, какое у неё тяжёлое дыхание — наверное, бежала сюда; а на глазах вижу блеск — она плачет?       Отставляю стакан подальше и быстро оказываюсь рядом с ней; она всхлипывает и бросается ко мне в объятия. Минута замешательства, и я в ответ крепко прижимаю её к себе.       — Я не могу без тебя… — и после этих слов я чувствую себя самым счастливым человеком в этом мире.       Теперь точно знаю: моя любимая ведьма от меня никуда не денется, потому что я ни за что не отпущу её.