Туман съедает гору

За заброшенным храмом лежал сад. Издали он походил на снежное поле – только белые цветы, печальное поле забвения. Хризантемы, камелии, лилии, живые и мертвые одновременно. Иногда поутру здесь танцевали серые журавли, катая на крыльях солнечный шар. А в дождливые дни было видно, как туман съедает гору.   Он не помнил, как пришел сюда, однажды он просто открыл глаза и занялся тем, чем подобает заниматься хранителю такого места. Места, где ты никем не найден, места, где тебя никто не ищет, где все «было», тогда, в прошлом, и больше не коснется тебя. Затерянные души приходили сюда, чтобы найти дорогу или покой, раз или два в десятилетие. Иногда он видел вдалеке местных детей и махал им рукой. Они сбегали, словно встретили призрака. Он начал зваться Акихиро, осенней пустошью, потому что у всего должно быть имя, даже если некому его назвать.   Раз в год в горах гулко звонил колокол, и всякий раз на алтаре, когда он возвращался в храм, лежала хризантема. Лоскутом, вырванным из облака памяти, чьей-то тоскливой мыслью. Он ставил рядом две чаши саке. Кем бы ни был скорбящий, его тоска глубока.   Однажды после большой грозы, когда горы исчезли и птицы забыли дорогу домой, на ступенях храма он нашел ворона. Он лежал истерзанной тряпкой – такое часто случалось в непогоду, после Акихиро собирал мертвых птиц и хоронил в белом саду, зажигал в храме благовония, чтобы их вечный полет был легок. Ворон оказался жив, крыло зажило, но расплата за любую доброту – привязанность. С тех пор он прилетал каждый день, иногда долго внимательно смотрел Акихиро в лицо, ел полёвок, снующих по углам храма, и, кажется, радовался, когда Акихиро заговаривал с ним.   – Все спрашиваю себя, чем я заслужил эту свободу быть никем. Молчишь? Тоже не знаешь.   Разумеется, ворон молчал, наклонял голову, и солнце красило перья синими мазками.   Иногда Акихиро чувствовал чье-то присутствие, будто тихий взгляд смотрит на него из тени ветвей – в горах много секретов.   Порой приходили сны. В них на Акихиро тоже смотрели чьи-то пронзительные глаза, далекие и сухие, как обмелевший ручей. Наутро он всегда чувствовал себя больным. Небо казалось недобрым. Казалось, вот-вот его распорет чья-то пугающая воля, а за ним будет только мрак вечной пустыни. И блуждать ему по ней сотни лет высохшей тенью. В такие дни он спускался к подножью и подолгу смотрел, как вода лижет камни в горной реке и как вдалеке из труб поднимается веселый дымок.   – Вы не узнаете меня? – почему-то всегда один и тот же вопрос. Голоса в затерянном храме звучали нарочито звонко. Акихиро качал головой. Заблудшим душам важно, чтобы кто-то рассказал им о них самих, придал форму, но это забирает у них свободу выбирать путь. Нет, Акихиро никого не узнавал, ни печальных юношей, смотрящих себе под ноги, ни брошенных невест, ищущих понимания, ни детей с глазами стариков, никого. Но это его не тревожило. И год шел за годом, словно водяная мельница, чье колесо не остановить. Вода толкает лопасть, жернова крутятся, все, что было важным, обращается в песок.   Той зимой холода наступили рано. Вершина скрылась за белой пеленой, трава захрустела ледяной коркой, когда сад еще не успел отцвести. Акихиро срезал заиндевевшие цветы и принес в храм. Храмовые ступени завалило листьями, припорошенными мелкой, как крупа, поземкой. Ворон оглушительно каркнул ему вслед с облысевшего клена.   – Ну что же ты, друг.   Акихиро потерял счет тому, сколько зим им удалось провести вместе, может, десять, а может, все тридцать. Вечером он развел костер и долго смотрел, как дым поднимается к вершинам заснувших вишен и растворяется в пустоте.   – Почему вы один, дедушка? – наверное, она пришла на дым, а может, провидение все равно привело бы ее сюда, потому что такова суть этого места – быть маяком для тех, кто ищет. Дедушка? Надо же. Акихиро взглянул на морщинистые руки, молча поднялся и вынес оттаявшую камелию, протянул тревожной душе. Он не один и никогда не был один, с ним птицы и снежное цветочное поле, тишина пустого храма и журавлиные танцы, не о чем грустить.   Ночью пришел первый снегопад. И Акихиро, повинуясь внутреннему желанию, заварил две чашки чая: даже если твой друг не пьет, чашки все же должно быть две. Над простуженными ступенями кружился снег, гасил пар над чашками, пока тот не истаял полностью.   – Я почти вижу тебя, – сквозь прозрачную темноту заметно, как снег ложится на чьи-то плечи.   – Это хорошо, – произносит темнота.   – Живые не пьют с мертвыми, – отвечает Акихиро, и темнота молчит, смотрит на него синими глазами из-под челки.   – Вы правы, капитан. Пойдемте.   Что ж, вот и все. Он встает, и одежды отшельника спадают с него, словно скорлупа, и под ними другие, белоснежные, сияющие во мраке тихого храма. Он даже не оглядывается, не хочет видеть себя таким, если вообще что-то осталось там, на ступенях его храма, если он не истаял, как тепло чайной чашки. Он начинает вспоминать, это лицо, лицо того, кто открывает ему путь, кажется знакомым, как забытая в старой книге фотография.   – Вас очень ждут, капитан Ичимару, – говорит Изуру, и это журчащее имя всплывает в памяти само.   – Ты совсем не изменился, Изуру, – Ичимару смотрит на свои руки, морщин на них больше нет. И осенней пустоши тоже, имя возвращается, липнет к нему, как закат липнет к горизонту, потому что кто-то снова может позвать.   – Как и вы.   – Все так же сутулишься.   – Простите... капитан... – Изуру улыбается и немедленно выпрямляет спину.   И они идут сквозь снег, который тут же скрывает следы, пока ворота туннеля между мирами не проглатывают их, будто и не было их здесь никогда.   И снова будет зала с высоким потолком, подпирающим небо, и старик Ямамото будет сидеть на своем неудобном троне, и все капитаны соберутся приветствовать Ичимару. Его история известна любому руконгайскому мальчишке, он прощен за ошибки. Ими, с собой другой разговор, не о прощении. И она тоже придет и, наверное, будет плакать. Ему все еще нечего сказать. И все продолжится или начнется снова, потому что вода толкает мельничное колесо, не зная ни отдыха, ни пощады. Но раз в год, когда над горами звонит колокол, Ичимару будет тянуть в храм, за которым лежит белый печальный сад и журавли катают на крыльях солнечный шар. А на облысевшем клене будет ждать ворон, его зимний друг, чтобы вечно смотреть, как туман съедает гору.