Skylines And Turnstiles

Всё началось с тёмно-зелёного тёплого свитера. Такого же зелёного, как и его глаза, но навряд ли этих заикающихся в смехе и хрюканье гиен волновала эта схожесть. Джи всегда носит свитер, чтобы не было видно толстых, по его мнению, рук, испещрённых полосками грязно-розового цвета, часто выпуклыми и гладкими, реже впуклыми, с корочкой старой крови. Он уже почти не делает этого, но носит свитер. Даже в самую жаркую погоду зарывается с носом под плотную шерсть, выглядывает исподтишка, прячется в этих мешковатых одеждах, словно в кокон. Но даже самую крепкую защиту можно прорвать, что уж говорить об обычном свитере. Да, этот зелёный подарок от бабушки висел на лампочке в мужской раздевалке, гиены хохотали над собственной не очень остроумной шалостью, тыкали пальцами в Джерарда, толкали друг друга в плечи, мол, ну ты только глянь на этого паренька. Да, наверное, всё началось именно в этот день. Не менее слабый, но куда более глупый Айеро, чьи пожелтевшие полосы на теле были перебиты татуировками и синяками, увидел пару оленьих зелёных глаз, и, как бы банально не звучало, мир его перевернулся с ног на голову и сузился до объёма галактики, прячущейся за бесформенным свитером. Фрэнк забыл потушить сигарету, ойкнул, ощутив ожог, грубо буркнул себе под нос пару непристойных слов и тем самым привлёк внимание стаи гиен, вооружившихся, разве что, своими голыми кулаками. У Фрэнка не возникало вопросов по типу «за что?», «почему?», «зачем?», он видел этих блохастых тварей в каждой школе, в которой успел побывать за свои семнадцать лет, и ничем эти пятнистые течные суки не отличаются, кроме, разве что, разной вони из пастей. Нет, серьёзно, как настолько неухоженные создания могут привлекать толпы девчонок? Загадка века. —Хей, есть прикурить? «Есть по роже дать» — ответил бы Фрэнк, если бы взялся тогда, в четыре утра, за ум и стал качаться. Но сейчас он лишь молча протянул сигарету и даже дал огня. Гиена была довольна. Притворно довольно. Дай он ей хоть миллиард — всё равно побьёт. Они же все одинаковые, уж Фрэнк-то знает. —А ты нормальный чувак. И сигареты что надо. Я Уильям. Какое мажорское ужасное имя. Все английские имена такие.. такие мерзкие. А рука-то какая! Ну и гадость. Нет, к гиенам прикасаться нельзя даже на смертном орде, а то не дай бог подцепишь заразу. Фрэнк отворачивается к шкафчику и молча запихивает спортивную форму в рюкзак, пахнущий сухарями. Гиена бьёт по дверце шкафчика, но шайка исчезает из раздевалки. Они всегда так. Сначала припугнут, а потом уже начнут пиздить не по-детски. Айеро-младший перекинул рюкзак через плечо и обернулся. Создание с оленьими глазами старательно пытается достать свой свитер, привязанный тугим узлом к лампочке. Фрэнк бы помог, если б был повыше на сантиметров двадцать как минимум. —Давай-ка сделаем вот как... Скамейки царапают пол, гремят и грохочут, а потом шатаются, когда Джерард встаёт на них, а Фрэнк залезает на его спину и, стараясь не свалиться вниз, развязывает узел. Вот на кой чёрт делать такие высокие потолки в обычной раздевалке? Архитекторы должны предусматривать такие случаи, очевидно. Скамейки задрожали сильнее, но Фрэнк успел спрыгнуть на пол, а за ним и Джерард, который тут же взял свой свитер и повернулся спиной, пряча своё тело под бесформенным мешком. —Прикольные родинки. Джи поправил густые чёрные волосы, обернулся, взглянув на Фрэнка из-под чёрных ресниц, и, да, это был второй удар под дых, куда-то в ребро. Нос. Ебучий эльфийский нос, маленький, слегка вздёрнутый вверх, словно пятачок, тонкий и идеальный, как выходные или чипсы со вкусом краба. У оленят именно такие носы, верно? Оленёнок. Бэмби с зелёными глазами. —Спасибо, что отвлёк их... — заикаясь, пробормотал Джи и натянул рукава свитера ниже. Фрэнк привстал на носки, поправил пробор пушистых волос парня, после чего отстранился. —Фрэнк. —Джерард. Две бледные худые руки, сомкнувшиеся вместе, переплетённые пальцы, тёплая кожа, третий удар. Зелёные глаза, эльфийский нос, тёплая кожа — один в висок, второй под подбородок, третий в живот. Ровно три удара достаточно, чтобы забыть своё имя, адрес проживания, лекции по физике, номер телефона, расписание — ровно три. Фрэнк сидел на последней парте и жевал жвачку, периодически доставал, лепил на нос и затягивал ртом обратно, параллельно болтая ногами в воздухе. Наискучнейший урок информатики в наискучнейшем кабинете с наискучнейшим преподавателем, у которого одежда всегда мятая и пахнет стухшими яйцами, поэтому Фрэнк всегда садится к открытому окну, дышать же как-то надо. Фрэнк в очередной раз затянул резиновую жвачку, потом громко закашлял, видимо, подавившись слюной, и в следующую секунду, наклонившись вниз, под парту, выкашлял что-то нежно-розовое и мягкое, словно пух. Лепесток. Чёртов лепесток, наверное, розы или ещё какой-нибудь растительной хуеты, испачканный в слюне и в каплях крови. Фрэнк ошарашенно глядел вниз секунд десять точно, после чего сквозь звон в ушах, возвращая на землю, прозвучал противный голос преподавателя: —Мистер Айеро, у вас всё в порядке? Фрэнк, стукнувшись о парту макушкой, вылез, уставился куда-то сквозь учителя и рассеянно кивнул. —Да, в полном.. Можно выйти по своим делам? В туалет Фрэнк залетел пулей, заперся в кабинке и громко хрипло задышал через рот, щупая грудную клетку, словно это поможет ему понять, что вообще случилось в кабинете информатики. Снова простуда? Воздействие вони преподавателя? Осеннее обострение? Новый вирус? В каком, блять, случае люди кашляют лепестками или что это вообще было? Или это галлюцинации? Фрэнк достал жвачку и осмотрел, ну, мало ли, вдруг это отрава какая-нибудь. От изучения его отвлёк шум в туалете. Он, оленёнок, убивший его тремя ударами, нараспашку открыл дверцу кабинки, чтобы влететь в неё и спрятаться, но столкнулся с Фрэнком. Мальчишки стояли где-то минуту и смотрели друг на друга удивлёнными глазами: Джи в слезах и с синяком на щеке, Фрэнк с жвачкой в руке и бледный, как поганка. Джерард уже забыл о том, что собирался хорошенько проплакаться, шмыгнул носом, вытер оставшиеся слёзы рукавом свитера и оглядел юношу с ног до головы. —Извини.. Не было закрыто, вот я и.. —Да ничего, я сам виноват, надо было закрываться, — чересчур хриплым голосом пробормотал Фрэнк, пару раз кашлянул в кулак, повернувшись боком, и снова выпрямился. Зрительный контакт становился всё более неловким, у Фрэнка появилось желание оправдаться за что-то, извиниться и убежать, но он оставался на месте. —Что-то случилось? — осторожно произнёс Джерард и прикрыл за собой дверь кабинки. Фрэнк активно затряс макушкой в стороны в знак отрицания и задал тот же вопрос, кидая выразительный взгляд на синяк на щеке Джерарда. Тот махнул рукой, мол, не важно, и снова воцарилось молчание, прерванное спустя минут пять хлопком двери и мальчишеским хохотом. —Нет, ну видел его рожу! Сопля, блять, только и делает, что ревёт. Снова хохот. Джерард поёжился, и Фрэнк понял, что парни, кем бы они не были, обсуждают Джерарда. В голове загорелась красная лампочка, и, несмотря на риски и возможные последствия, слабый, глупый и смелый Айеро-младший выскочил за дверь кабинки, уставившись широко распахнутыми от злобы глазами на группу из пятерых парней. Ситуация, конечно, вышла довольно комичной со стороны, и хулиганьё тут же разразилось хохотом. —Мы что, помешали парочке педиков заняться сексом? У людей, конечно, не было инстинктов, и чем руководствовался Фрэнк, когда лез на рожон, было непонятно, однако руки сами сжались в кулаки, и уже через несколько секунд он колотил автора унизительной шутки, повалив на плитку. Его приятели даже не сразу успели среагировать, поражённые такой храбостью, — или, скорее, глупостью, — но вовремя оттащили Фрэнка, отвесив ему пару крепких ударов, и увели своего друга из мужской уборной без продолжения избиения. Смилостивились? Маловероятно. Видимо, просто посчитали Фрэнка слишком безумным, чтобы связываться с ним, каким бы хрупким и слабым он не казался. Джерард уселся рядом с валяющимся на полу Фрэнком, положил его макушку себе на колени и убрал волосы с мокрого лба, нервно кусая губы. —Ты в порядке? Может, тебя стоит отвести в медпункт? Фрэнк мотнул головой и слегка прикрыл глаза, ощущая прикосновение нежной кожи к своему лбу и едва сдерживая странную улыбку, самостоятельно возникающую на лице. Он бы и побольше ударов выдержал, если это означает, что его будет жалеть Джи. В горле снова запершило, запахло землёю, Фрэнк вскочил на ноги, влетел в кабинку и громко закашлял, склонившись на унитазом. Несколько лепестков вылетели наружу, Фрэнк задрожал всем телом, словно потерял возможность двигаться и стоять, но всё-таки отстранился от унитаза на несколько шагов, закрыл кабинку и врезался спиной в Джерарда, обнимающего его за плечи из-за опасения, что Фрэнк упадёт. —Может, всё-таки в медпункт? Фрэнк покачал головой и вытер рот кулаком, обернувшись к Джерарду. —Пойдём лучше. У тебя ещё остались уроки? Джерард соврал, мотнул головой, и Фрэнк взял его руку в свою, выводя в коридор. Они шли в молчании, в молчании покинули школу, в молчании разбрелись по качелям, но общество в присутствии друг друга успокаивало и навевало мысли о чём-то хорошем; о дружбе, например. —Ты давно в нашем районе? Я тебя раньше не видел. Фрэнк вздрогнул и поднял взгляд, несколько раз моргнул. —Я и в Нью-Йорке недавно.. Переехал из Нью-Джерси. —Прикольно. И снова молчание, сопение и скрип качелей. —И.. и как тебе у нас? Классно? Фрэнк пожал плечами, раскачиваясь повыше на качелях: —Я всё равно скучаю по дому. Тут у меня нет друзей, учителя бесят, адаптироваться сложно, у мамы на работе проблемы, хотя она ради неё и приехала... —Оу. Не очень весело звучит... Ну, если тебе будет грустно или гулять не с кем, или на перемене не с кем посидеть, я, если что.. ну, если ты, конечно, хочешь.. Фрэнк обернулся, притормозил качелю и улыбнулся. —Спасибо, Джерард. Если мне будет одиноко, я тебя найду. Да и не только по этой причине.. Просто погулять классно. Особенно с тобой. Качеля Джерарда стала сбавлять темп, он плотно вжался в перила пальцами, рассматривая карие глаза, внимательно следящие за ним. Жизнь Джи построена на недоверии к людям, и нет, не случалось такого, что его предавали и разочаровывали — люди с самого начала относились к нему, как к свинье. И, привыкнув к насмешкам, колкостям и беспричинной ненависти, Джерард был озадачен. Чего не скажешь о Фрэнки, который мирно катался, вдыхал свежий прохладный воздух и болтал ногами. Он-то знал правду о своих чувствах, и собственное отношение к Джерарду не было для него загадкой. Хорошее слово — дружба. А любовь — ещё лучше. Рваное небо сыпалось звёздами, Фрэнки, слегка пошатываясь, катался на велосипеде из стороны в сторону, объезжая мусорные баки. В ушах стучало сердце, перекрывая музыку, льющуюся из наушников. Перепивший маминого спиртного, он не следил за дорогой. Нет, он не был малолетним алкоголиком или трудным подростком, просто мысли ударяли в голову, как тысячи молотков, и обтягивали шею колючей проволокой. Забывшись в алкоголе, можно было закрыть глаза на то, что происходило в голове и пережить все эти страдания в более умеренном темпе, не поддаваясь эмоциям. Фрэнк успел перечитать множество доступных источников, и не нашёл причину своего расстройства. Даже названия не нашёл. Аллергии, отравления, галлюцинации, шизофрения... Но это всё другое, это не похоже. Это было физическим недугом, и эти лепестки, розовые, такие нежные, вкусно пахнущие, заполняли его изнутри, переполняли и рвались наружу, вся комната в этом дерьме, дышать становится так отвратительно-трудно, кровь хрипит в горле, комками булькает внутри, что-то царапает ткань лёгких, и Фрэнк не знает, что пить и к какому врачу идти. Велосипед сворачивает, сходит с дорожки, и Фрэнк врезается в дерево, падает на мягкую траву и смотрит в небо. Его не волнует тот факт, что он на территории чьего-то частного дома, не волнует тот факт, что сверху начинают капать капли дождя, не волнует тот факт, что с каждым мгновением дышать становится всё легче, не волнует, что... Джерард?! Это что, белочка такая? Сколько он выпил? Джерард поднимает Фрэнка за плечи, перекидывает его руку через свою шею и тащит в сторону дома; сквозь звон в ушах слышится его вечно нежный, ласковый и приятный голос, окрашенный искренним беспокойством, и Фрэнк глупо улыбается. Ступеньки были самым тяжёлым местом на пути к комнате Джерарда, но уже там можно было расслабиться. Пахло яблочками и цитрусами. Уютный бардак, и очень мягкая кровать. —Ты просто выпил? Или что-то употребил? Фрэнк, ты меня слышишь? Может, вызвать врачей? Фрэнк улыбается шире и слегка склоняет голову к плечу, чтобы рассмотреть лицо Джерарда. Очертания соединяются в одно целое, наконец взгляд фокусируется, и Фрэнк хватает Джи за воротник пижамной кофты, притягивая к себе. —Я в порядке. В полном. На ощупь Джерард очень мягкий, прижиматься к нему тепло, приятно и успокаивающе, словно обнимаешь игрушку детства. —Спасибо, что пустил... Фрэнк окончательно потерял связь с реальностью, и не слышал, какие вопросы ему задавал Джерард и как отвечал, просто изредка шептал обрывки незаконченных предложений, а спустя минуты две и вовсе прикрыл глаза и мирно уснул. И спать было так хорошо и спокойно, никаких кошмаров, никаких болей, никакого кашля, никаких мыслей о доме, никаких криков матери, ничего, кроме тепла и полного убеждения в правильности всего происходящего; все семнадцать лет его жизни вели именно к этому моменту, к этой встрече, к этой ночи и пьяному сну в объятиях замечательного человека, Фрэнк уверен. На следующее утро Фрэнк проснулся в замечательном расположении духа. Время показывало семь часов утра, девятое число сентября, воскресенье. Мама наверняка ищет его, но это маловажно. Фрэнк растянул помятую футболку, почесал затылок, в котором стучало сердце и назревала боль, осмотрелся по сторонам и обнаружил, что Джерард спит рядом. Фрэнк выпил залпом воду в стакане, оставленном Джи ночью, натянул кеды, сброшенные у кровати, вскочил, растрепал волосы и побежал вниз по лестнице к выходу, запрыгнул на велосипед и поехал на всех парах домой. Он не видел этот район, а прошлую ночь помнит не лучше, чем время своего рождения, однако вскоре выезжает на знакомую улицу и спешит в сторону дома, бросает велосипед у перекопанной клумбы, забегает домой, игнорирует вопросы матери, врывается в свою комнату и пересчитывает все собранные в копилке деньги. Сорок пять долларов, собираемые им на концерт Linkin Park. Ну ничего, Linkin Park он и в наушниках послушает, а подарок сделать нужно. Фрэнк вылетел из дома так же быстро, как и зашёл, и помчал на велосипеде по городу, притормозив у комплекса из двух зданий. Он был наслышан о столь масштабном торговом центре, расположенном в башнях-близнецах, и собирался изучить лавки и магазины на предмет того, что могло понравиться Джерарду. Нужно же как-то отблагодарить его за такую доброту и заботу. Бегать по этажам на голодный желудок, так ещё и с остатками похмелья, было затруднительно, но Фрэнк не мог найти то, что соответствовало бы его ожиданиям, что подходило бы в качестве подарка и не превышало его бюджет. Обойти все этажи и магазины было невозможно, Фрэнк уже успел выдохнуться, остановился на 95-ом этаже и стал обходить магазины размеренным шагом. Брелки, тетрадки, одежда, еда... А вот и музыкальный магазин. Кажется, Фрэнк успел изучить плакаты на стенах в комнате Джи. Может быть, там найдётся что-то подходящее? Стоило первому удару прогреметь в небе, как по всем каналам, в том числе и не посвящённым новостям, начался прямой эфир. Джерард лениво поедал омлет и наблюдал за каменным лицом ведущей, сообщающей последние новости с места происшествия. —Доброе утро, малыш. Джерард прикрыл глаза, когда мама поцеловала его в лоб, опустил взгляд в тарелку. Есть почему-то не хотелось, в горле сухо, сколько бы воды он не пил, в груди боль. Неужели заболел? —Какой ужас, что творится.. Никуда не выходи, котёнок, сегодня. Я в магазин и вернусь. Джерард ничего не ответил, снова поднял взгляд на экран телевизора. Почему он ушёл? Застеснялся? Застыдился? Стало противно? Они же так хорошо лежали, даже если учитывать обстоятельства появления Фрэнка на пороге его дома. Было ли это случайностью или Фрэнк знал, где живёт Джерард? И почему он был так пьян? У него что-то случилось? Джерард отодвинул тарелку с омлетом подальше от себя, сделал глоток апельсинового сока и опёрся о кулак щекой, продолжая впитывать пустой голос, возвещающий о трагедии, разворачивающейся в настоящем времени. Джерард обладает эмпатией и, несомненно, сочувствует, но личные проблемы и мысли заполняют голову и не дают расслабиться или хотя бы с чистой совестью выразить фантомные соболезнования тем, кого он даже не знает. Когда Фрэнк не появился в течение всего воскресенья, Джерард почувствовал себя совсем плохо, и с нетерпением ждал следующего дня. В школе в связи со случившемся было множество разговоров, слухов, обсуждений, но Джерард не разделял всеобщей скорби, у него была своя личная, полная тревоги и неизвестности. А потом «Кто-нибудь из вас видел Айеро? Его мама сказала, что со вчерашнего утра он не возвращался домой», «Кто-нибудь видел Айеро?», «Кто-нибудь видел Айеро?», «Кто-нибудь?» — и это было бесконечным потоком воды, поднимающейся выше и выше, пока он не захлебнулся. Во вторник Джерард услышал тусклое «С каждым из вас поговорит психолог» во время урока, в этот же день сел в кабинете напротив девушки азиатской внешности, задающей бессмысленные вопросы по типу «Какие мысли тебя посещают после случившегося?», «Вы были знакомы?», и тогда он понял, что именно не так. Земляной вкус во рту и пыль, забившаяся в уголках глаз, казались бесконечной чередой последствий его вечного молчания и поражения, будто он остался навсегда сидеть напротив психолога в кабинете с тошнотворными жёлтыми стенами, слушая механический голос и тупые вопросы. Пелена спустилась с глаз впервые тогда, когда он проходил мимо мемориала у разрушенных башен-близнецов. Его имя сияло ярко-красным, стекало на асфальт по ледяным плитам и обвивалось вокруг его ног липкой смесью, словно умоляя не уходить, пустить корни прямо на месте и остаться рядом навсегда. Маленькие буковки, маленькие циферки, он просто элемент списка, частичка статистики, а не полноценная жертва и утрата для мира, он не значит так много для них, так же много, как стал значить за жалкие несколько дней в жизни Джерарда. По банальным правилам, Джи должен был провести пальцем по выгравированным буквам, пустить слезу, упасть на колени, но его затошнило, голова закружилась, мир вокруг стал вращаться, как на карусели, и он развернулся, побежал прочь на ватных ногах, сглатывая и наобум мчась по городу. Ноги отказали уже у самого забора, ветхого и ржавого, и Джерард замер, дал себе отдышаться, держась за ствол ближайшего дерева, и уже спокойным шагом завернул на территорию кладбища, бегая глазами по многочисленным плитам, убавив темп шагов ближе к концу кладбища, где, по идее, находились свежие могилы. Серое надгробие, теряющееся среди такой же массы скучных камней, шершавое и поставленное наискосок, словно наспех, с еле заметным текстом: «Фрэнк Энтони Томас Айеро-младший 31.10.1983-11.09.2001» Ему остался всего месяц до восемнадцатилетия. Интересно, что он планировал на день рождения? Джерард осторожно опустился на колени, стёр слой пыли с выгравированных слов, поправил несколько цветков, расположенных под камнем, вздохнул. Это было как-то слишком странно. Как-то слишком плохо, чтобы быть правдой. Ведь они толком не пообщались, не разглядели друг друга. Виноват ли в этом Джерард? Это какое-то проклятие, из-за которого ему никогда не светит любовь? И поэтому пострадал он, глупый смелый добрый Фрэнки? Во всяком случае, вряд ли теперь это имеет значение. Что-то вообще имеет теперь значение? Что-то было так же важно, как он, семнадцатилетний мальчишка? Джерард слышал собственное дыхание, громкое и тяжёлое, перебитое всхлипами, и не мог понять, по какой причине и почему это случилось таким образом, так ужасно, в таком сочетании обстоятельств, чтобы разбить его сердце разом, без возможности приклеить друг к другу хотя бы пару кусочков. Джерард осторожно опустился и лёг на бок около могилы, свернулся калачиком и уставился на нежно-розовый большой цветок. Он не был посажен, не имел корня или стебля, просто яркий душистый цветок, раскрытый бутон, с желтоватой сердцевиной, приятно пахнущий и мягкий на ощупь. Могила выглядела такой пустой и безжизненной, что цветок резко контрастировал и выделялся среди остальных, уже увядших гвоздик и роз. Что это было за нежное чудо? Что за вид, откуда он здесь? Джерард провёл указательным пальцем по лепестку, и в груди вновь возникло прежнее чувство тяжёлой боли и духоты. Это чувство нарастало, увеличивалось, трещало по швам, раскрывалось и роняло слёзы прямо внутри него, растекаясь горячей жидкостью и погружаясь в клетки организма. У него не возникало внезапного осознания смерти Фрэнка, не было ударов под дых и рыданий, было искреннее детское непонимание и жалкое "но это же несправедливо", и от этого ничтожного удивления и вопросов в пустоту, посвящённых куда-то за пределы планеты, направляемых чёрт знает куда по территории сознания, становилось тошно и отвратительно. Как-то всё это чересчур неправильно и нехорошо, слишком нехорошо даже для жизни Джерарда, представляющей из себя ожидание смерти. Но смерти-то он ждал своей, а не чужой. Фрэнк был последним, кто заслуживал такой участи, и мысли о невольной, косвенной вине, несмотря на нелепость и абсурдность, заслоняли рассудку взгляд на мир, и теперь Джерард думал и размышлял с помощью ненависти к себе и к другим, а не с помощью мозга и холодного понимания существования самых неожиданных и гадких случайностей. Джерард осторожно взял цветок в руки и поднял над головой, рассматривая. Ничего нового он не нашёл, да и не искал. Первые слёзы скользнули по ледяным щекам, но неведомые силы душили так сильно, что погрузиться в скорбь было трудно. —Ну и на кой чёрт ты туда пошёл? Он мечтает сойти с ума и ощутить слуховые галлюцинации на себе, услышать голос, мягкое оправдание, ласковые смешки, даже простое дыхание, но, увы и ах, он пока не сбрендил до такой степени. Джерард улёгся на спину, одной рукой прижимал к груди цветок, вторую положил куда-то на почву, впиваясь в свежую землю пальцами, словно желая нащупать чужую руку, хотя знал, что тело вряд ли нашли, и могила поставлена для вида, и уставился в небо, покрытое серыми облаками и темнеющее с каждой минутой, а потом и с каждым часом, которые Джерард проводил так, в ожидании чуда и ужаса. А потом цветок нащупал то, чего так искал, и Джерард уснул. Цветок пускал стебельки глубоко в сердце, обвивал вены, впитывал в себя кровь, и становился ярче; ночью он сиял подобно маленькой луне, но свет цветка не мозолил глаза и не казался неестественным. Наоборот — всё было правильно. И наконец справедливо. И, может, Джерард получит небольшой подарочек, купленный на сорок пять долларов.