For the Longest Time

— Так, ладно, подожди, значит, тридцать лет. Форд приподнимает бровь над краем своей кружки с кофе. Ты опасаешься, что он быстро пожалеет о том, что доверился. Ведь вы уже в третий раз возвращаетесь к этой теме сегодня. — Значит ты… Я имею в виду ты когда-нибудь… Повисает неловкая пауза, во время которой ты с болью осознаешь, с кем именно разговариваешь и что именно пытаешься узнать. — Извини, эм, а знаешь, забудь. Забудь, что я вообще что-то спрашивала. Форд безразлично переворачивает страницу блокнота, который просматривает. — Ты хочешь знать, была ли у меня с кем-нибудь… интимная близость? Проницательность — это одно, а догадываться о самых тёмных мыслях — совсем другое. Ты несколько съеживаешься: «П-прошу прощения. Это неуместный вопрос». — Неуместный, верно, — соглашается он. А потом снова надолго замолкает, и ты уже думаешь, что на этом всё, что ты больше никогда не сможешь переступить порог «Хижины Чудес», но он делает ещё один глоток из своей кружки и говорит: «Да, была». Ты замираешь на мгновение и оборачиваешься. Через секунду придвигаешься на стуле, потому что, а что ещё, чёрт возьми, ты можешь сделать? — Там были существа невообразимого ужаса, — начинает он с напускной театральностью, отвлекаясь от записей в блокноте. — Но были и существа… экзотической красоты. Гуманоиды с удивительными физическими особенностями. Синяя кожа, дополнительные глаза… хвосты как у рептилий, — последнее он произносит с некоторой неохотой. Ты стараешься не ерзать. И с трудом веришь, что он так открыто говорит о подобных вещах. Что это говорит человек, который придерживает себя за язык, тщательно следит за дикцией и приберегает свои сокровенные мысли только для самоанализа в блокноте. Даже его ругательства кажутся взвешенными, намеренными, совсем не похожими на грубый морской жаргон Стэнли. Ты внимательно слушаешь, как и в большинстве случаев, когда Форд открывает рот, но от этой темы у тебя внутри что-то переворачивается. Ты знала, что за тридцать лет у него точно что-то было, но ты всё ещё не оправилась от откровения о мультивселенной. — Я предполагал, что потребуется больше времени на обучение, — говорит он сейчас с ноткой смущения в голосе. — Но, полагаю, я сам был в этом виноват, тянулся к обыденному и всё такое. В какой бы то ни было степени. Ты хмыкаешь: «А я-то думала, что ты тянешься ко всему необычному». Форд одаривает тебя насмешливым взглядом, снова делая глоток из своей кружки. Ты готова поклясться, что никогда не видела, чтобы он пил из одной и той же кружки дважды. На этой керамической кружке изображен логотип неизвестной тебе местной транспортной компании, а под ним — адрес сайта и электронная почта, напечатанные стандартным шрифтом. Ты ожидаешь чего-то большего, когда он снова ставит кружку на стол, но ничего не происходит. Этот мужчина любит поговорить — да, он осторожен, но всё равно любит поговорить, — а когда речь заходит об аномальных явлениях, он становится почти невыносимым. К сожалению, та благосклонность, которую он тебе демонстрировал, очевидно, достигла своего предела. Ты решаешь немного надавить: — Могу я спросить, была ли с кем-нибудь… здесь? — Гравити Фолз? — Планета Земля. Это измерение. в ответ он снисходительно хмыкает. — Девушка из колледжа, — говорит он. — Она не считала, что моя полидактилия — это что-то тошнотворное, и это было приятной переменой. Мы вместе учились в аспирантуре…у нас был общий курс: Продвинутая Евклидова геометрия Пространства и Формы, III». — Похоже, она умная. Он криво усмехается: «Как ты догадалась?» — Она не считала, что твоя полидактилия — это что-то тошнотворное. Форд качает головой, сдерживая улыбку, и машинально тянется к ручке своей кружки, когда ты спрашиваешь: «Какой она была?» — Очень умной. Спокойной и рассудительной, — решает он после небольшой паузы. — Я и не знал, что можно быть умным в таком ключе. — В нашей группе было полно отличников и хвастунов, но она ни разу не подняла руку, чтобы ответить на вопрос. Я быстро понял, что это не показатель того, что она не знает ответ. Ведь она всегда отвечала правильно, когда профессор вызывал её. Сдавала работы раньше срока, с легкостью сдавала экзамены… Но большую часть времени она рисовала каракули в своем огромном альбоме для рисования, вместо того, чтобы вести конспект. Это сбивало с толку. Однажды я спросил, не могла бы она рассказать мне, как она решила какую-то задачу, просто чтобы понять, что, чёрт возьми, происходит. Форд выглядит несколько завистливо. — Она передала мне свою работу, и, как я и предполагал, там была идеальная оценка. Единственное, чего не хватало, — продолжил он, — это большинства вычислений. Естественно, я обвинил её в списывании. — Она вытаращилась на меня где-то на полсекунды, а потом, впервые за весь семестр, вызвалась решить задачу на доске. Ей потребовалось в разы меньше времени, чем нам, и ещё меньше места на доске. Как оказалось, она была способна к невероятным вычислениям в уме. Ты пытаешься сделать вид, что впечатлена. Однако Форд, должно быть, раскусил тебя, потому как он услужливо улыбается, словно намекая, что история почти окончена. — Как только она вернулась на своё место, я напрягся. Спросил её, зачем она вообще заморачивалась, почему не пошла в колледж, где действительно могли бы испытать её. Форд тихонько посмеивается. — Ей это не очень понравилось. Я думал, что делаю ей комплимент, но это только усугубило ситуацию, и она парировала. Заставила меня рассказать, почему я не поступил в колледж, где могли бы испытать меня. Я был, возможно, слишком откровенен, но, этой откровенностью, я дал ей понять, что она может мне доверять. В итоге она призналась, что пришла только для того, чтобы показать родителям диплом. Её истинное призвание — искусство. — Ты встречался с художницей? — выпаливаешь ты. — Чрезвычайно одарённой художницей, — поправляет он. — Математический склад ума был полезен для пространственного мышления, понимания пропорций и тому подобного. — Итак, что же было дальше? Трудно что-либо считать по его выражению лица, и, кажется, он делает это намеренно. Тщательно подбирая слова, тщательно их формулируя: «Я, э-э… ну, мне нужно было приехать сюда. Я это знал. А она не спешила получать диплом, как я». — Не в то время, получается. Форд кивает: «Мы провели вместе всего несколько месяцев, но это было…» — Он грустно улыбается: — Это было здорово. Он молодеет прямо на глазах. Ты почти видишь, как там, где сейчас седина, пробивается каштановый цвет, как ещё не появились морщинки в уголках губ и на лбу, как будто он не был вынужден три десятилетия бороться за свою жизнь и спасаться бегством. — А что насчет тебя? Вопрос застал тебя врасплох. Ты не ожидала, что он проявит интерес к твоему прошлому. Почти два года дружбы, скорее приятельства, нежели чего-то большего, с перерывами, не такой, где делятся былыми романами. Но и не такой, при которой он усаживает тебя, чтобы рассказать о самом значительном событии в своей жизни, показать следы в подвальной лаборатории, где когда-то стоял гигантский портал, привести своего брата, чтобы тот всё подтвердил, и оставить тебя блуждать в огромном лабиринте вопросов. Но теперь… Ты считаешь, что это все же справедливый обмен. — Э-э… Ну, были одни как-бы длительные отношения. Несколько интрижек в колледже. Ничего особенного. — Я полагаю, что они всё равно не стоили потраченного времени. Ты почти с сожалением киваешь: «…Очень мало положительных моментов». Форд, похоже, понял, что скрывается за твоими словами, учуял едва уловимый подтекст в твоём голосе. То, что он говорит дальше, застаёт врасплох ещё больше. — Боюсь, что мужчины студенческого возраста не слишком внимательны к… физическим потребностям своих партнёрш. Мне жаль, что с семидесятых годов ничего не изменилось. Ты растерянно рассмеялась: «Да, верно. Я, э-э… я думала, что после пары бокалов станет легче, но на самом деле стало только хуже». Он бросает на тебя один из этих своих нечитаемых взглядов: «У тебя был половой акт с каким-то парнем, когда ты была пьяной?» Ты моргаешь, глядя на него: «Да?» «Был ли он пьян?» Ты реагируешь так, словно хочешь спросить: «Какое это имеет значение?» — его возмущенный взгляд не отпускает, заставляя лихорадочно перебирать в уме варианты искреннего ответа. — Не знаю, возможно? Сколько человек остаются трезвыми на студенческих вечеринках? Твоё имя произносится этим встревоженным, упрекающим тоном: «Разве у тебя не было друзей, которые присматривали бы за тобой? Разве никто не сказал ему, чтобы он убрался?» Ты не позволяешь этим словам задеть тебя за живое. Потому что, очевидно, если бы у тебя были друзья, которые о тебе заботились, ты бы не оказалась в постели какого-то парня из братства. — Той ночью ты планировала, эм, «подцепить» кого-то? — настаивает он, с трудом подбирая слова. — Чт… нет… я не знаю. Форд. — Ты не можешь давать согласие в состоянии алкогольного опьянения! — Честно говоря, лучше бы я тогда напилась до беспамятства. Я слишком много помню из той ночи. Стэн бы дал тебе пять. Форда, к сожалению, не так просто раскусить: «Я серьёзно. ты должна быть осторожней», — говорит он. Ты улыбаешься. Тебе уже не девятнадцать, и не нужны подобные лекции, но ты чувствуешь, что о тебе заботятся, что в этот раз кто-то присматривает за тобой. — Не волнуйся. Я уже много лет не была в баре, — уверяешь ты его. — Больше никаких пьяных интрижек. — В любом случае они редко к чему-то приводят. — О, нет? Ни одна из твоих межпространственных связей не увенчалась успехом? Форд вздыхает и цокает языком, подыгрывая: «Это просто неразумно, когда ты знаешь, что не можешь остаться». — Точно. — Не будь столь подавленной. У тебя ещё полно времени. Поверь мне, — говорит он со знанием дела, — мир больше, чем ты можешь себе представить. Твоя половинка где-то рядом, я в этом уверен. Ты не можешь удержаться от вопроса: «А что насчёт твоей? Есть ли кто-нибудь… кто мог бы быть с тобой, как думаешь?» Форд пристально смотрит на тебя. В его взгляде что-то мелькает, что-то опустошающее и горькое. Он позволяет увидеть, насколько глубоко это ранит. — Разминулся с ней где-то на тридцать лет. И пока он убирает блокнот обратно в карман плаща и поднимается, чтобы поставить кружку в раковину, ты продолжаешь прокручивать эти слова в голове. Пытаясь понять, в какой конкретно момент у тебя перехватило дыхание.

***

Через несколько дней ты помогаешь с уборкой в «Хижине», после хаоса, устроенного распродажей в честь «Годовщина того дня, когда я стал Мистером Загадкой, чуваки» Зуса. — Зус, тебе не обязательно делать распродажу, — сказал ему Стэн, когда он впервые это сделал. Вы никогда не видели, чтобы его лицо исказилось от такого презрения: «На самом деле, тебе вообще не надо устраивать распродажу в принципе! Просто подними цены и скажи, что это распродажа — бога ради, десятилетие уроков: в одно ухо влетело, в другое вылетело», — продолжал он, недовольно нахмурившись, как будто спрашивая: «Зачем ты так со мной?» — Я думаю, это хорошая идея, — настаивал Зус — Это располагает к себе. По-человечески. — Не могу спорить, — отвечаешь, поднимая в знак солидарности банку Питт-колы. — Не поощряй это, — нахмурился Стэн. А затем он вышел из комнаты и не разговаривал с Зусом, пока позже вечером не пересчитал кассу и не понял, что дела у «Хижины» вообще-то идут в гору. «Мистер Загадка 2.0» заслужил ободряющее похлопывание по спине и праздничный ужин в его честь. Это было не столько приглашение, сколько утверждение, что ты присоединишься. Стэн чуть вилкой тебя не заколол, когда ты отказалась. — Мне кажется, что ты понимаешь, насколько это редкая возможность. Я не плачу́ за людей, если ты забыла. — Я помню. — Тогда почему ты отказываешься? Ты перестала подметать: «Честно? У меня голова просто раскалывается. Кажется, я начинаю слышать цвета». Стэн вдруг посочувствовал: «Однажды я воспринял их как запах. Держись, думаю, у моего брата есть что-то на такой случай. И брось уже эту метлу, ладно? Разве тебе никто никогда не говорил не работать бесплатно?» Когда он вернулся, его сопровождали Форд, Зус и младшие Пайнсы. Форд оставил довольно неприметную склянку с таблетками у кассового аппарата, при этом обменявшись с тобой взглядами. Ты побрела туда после прощания с остальной семьей, с опаской переводя взгляд с него на таблетки. — Я опасаюсь, что это фентанил. — Ты думаешь, я предложил бы тебе опиоиды? Нет, конечно, нет, — пренебрежительно сказал Форд: «Это просто улучшенные таблетки ибупрофена». — Ты купил их в аптеке? — …Нет. — Хотелось бы, чтобы эта семья прекратила торговаться с гномами, — ворчишь, запихивая в себя две тошнотворно-зеленые капсулы. — Во рту остается отвратительное ощущение, словно только что пожевал бороду, но они работают. Раньше я страдал от ужасных мигреней с аурой, когда я только переехал сюда и проводил все время в лаборатории. Прискорбно говорить об этом, но иногда все же необходимо выходить на улицу. — Чтобы принести свои открытия обратно в лабораторию? — предполагаешь с теплотой в голосе. Форд оживился: «Именно». И затем, немного смущаясь, он замялся на мгновение. Никто из вас не знал что сказать, тем временем Стэн стоял у входа в сувенирный магазин придерживая дверь, теряя терпение с каждой секундой. — Ну, эм, приятного вам ужина, — говоришь ты ему: «И выпей пива за меня», — обращаешься к Стэну, который шутливо отсалютовал в ответ. Твои слова заставили Форда резко вернуться в действительность, он прочистил горло: «Да, конечно. Спасибо. Можешь присоединиться, когда головная боль утихнет. Это займет не больше пятнадцати минут». — Мы бы подождали, но нам нужно занять столик, иначе Ленивая Сьюзен отдаст его Глифулам, — с неприязнью упоминает фамилию бывших конкурентов Стэн. — В любом случае, я уверен, что ты присоединишься к нам еще до того, как мы сделаем заказ. — Да, и тогда ты сама сможешь выпить своего пива, — добавил Стэн. Умиляло, как сильно он хотел, чтобы ты была там сегодня вечером. — Не говори глупостей, Стэнли, ты не можешь выпивать после приема этой дозы ибупрофена. — Форд резко повернулся к тебе с суровым выражением лица: «Крайне важно, чтобы ты не употребляла алкоголь в течение следующих восьми, а возможно, даже следующих двенадцати часов». Стэн закатил глаза: «Она не может выпить, сколько, пять процентов…?» — В «Жирнушке» алкоголь от восьми… — О, ты и это знаешь, да?» — Алкоголь и ибупрофен нельзя смешивать, все просто! Когда дверь наконец с грохотом захлопнулась за ними, снаружи послышался голос Мэйбл: «Могу ли я выпить пива?»

***

Форд был прав. Не прошло и пятнадцати минут, как ты снова почувствовала себя нормально. К сожалению, когда ты встала с дивана и начала искать ключ, чтобы запереть дверь, ты обнаружила, что Зус, Стэн и Форд, должно быть, забрали свои дубликаты. Тебе и в голову не пришло бы оставить дом открытым для домушников или енотов — или для коллекционеров картин Клуненга, жаждущих мести. Поэтому подавив свое сожаление глубоко внутри, ты включила музыку и решила чем-нибудь себя занять.

***

Ржаво-медная вуаль заката окутывала горизонт к тому времени, как ботинки Форда заскрипели по гравийной дорожке, ведущей к «Хижине Чудес». Тёплый свет льётся из окон с ромбовидной решёткой на крыльцо и пожелтевшую, истоптанную траву. Он уже почти подошел к входной двери туристической лавки, как вдруг его останавливает настойчивый ритм баса. В этом свете предстала картина, которая подняла ему настроение сильнее, чем развивающиеся паруса «Боевого Стэна II». Ты внутри, водишь шваброй по истертому, выгоревшему на солнце паркету и отрываешься по полной под чувственную поп-музыку, доносящуюся из колонок в сувенирном магазине. На самом деле он не так уж против. Ну, знаешь, современной музыки. Он осторожно проскальзывает внутрь, стараясь не вызвать звон колокольчика, и прислоняется к дверному косяку, чтобы немного понаблюдать за происходящим. Он совершенно очарован. Ты крутишь бёдрами и трясёшь волосами, а Форд даже не хочет думать о том, как ты используешь ручку от швабры в качестве реквизита для танца. Он вовсю наслаждается происходящим, пока ты вдруг не останавливаешься посреди танца… чтобы чихнуть. — Будь здорова. Из тебя вырвался вопль, полный первобытного ужаса, такой напряженный и пронзительный, что, казалось будто ты сейчас подпрыгнешь к потолку, и зашипишь в его сторону: «ФОРД — боже. Когда, чёрт возьми, ты вошёл?» Форд демонстративно смотрит на часы, сдерживая лёгкую ухмылку, от которой хочется поскорее похоронить себя заживо. — Пару минут назад, — говорит он тебе, — примерно в той довольно… изобретательной части с шваброй. Ты смущенно отворачиваешься, чтобы заняться стереосистемой, и убавляешь громкость до уровня, на котором обычно играет музыка для посетителей: «Я не думала, что ты вернёшься до конца ужина». — И оставить тебя здесь? Я очень волновался, что у тебя будет плохая реакция на таблетки. — Нет, твои — сомнительно приобретенные — обезболивающие подействовали отлично, но я не смогла запереть дверь, а просто так уходить не хотела. Форд поворачивается, чтобы проверить крючок для ключей, на котором обычно висит запасной комплект, и тихо ругается. — Всё в порядке. Правда. Я нашла, чем себя занять, очевидно. — Почему ты не позвонила кому-нибудь из нас? — Я не хотела утруждать вас дальней дорогой, — признаёшься ты. Форд возмущенно хмыкнул: «Вряд ли десятиминутную прогулку можно назвать дальней дорогой», — журит он. В одной руке он держит гофрированный белый бумажный пакет, в котором, вероятно, оставшееся от ужина. Он протягивает его тебе: «К счастью, я пришел с дарами». Запах принесенного просто божественный. Ты изображаешь свой лучший трансатлантический акцент: «Для меня? Ой, да ладно тебе. Не стоило, душка». «Тебе действительно стоит лучше заботиться о своей пищеварительной системе, которая всё ещё способна переваривать что-то подобное», — серьёзно говорит тебе Форд, пока ты забираешься на стойку и разворачиваешь пакет. — Ну, что случилось? — спрашиваешь ты, уже сунув нос в пакет. — А что-то должно было… случиться? — Ты вернулся один. И принёс мне ужин. Ощущение, будто я что-то пропустила. — Стэнли и дети всё ещё там. Если хочешь, можешь к ним присоединиться. Ты выуживаешь картофель фри, не собираясь уходить: «Что случилось?» — Что ж… — он делает паузу, как будто не хочет в чем-то признаваться. — Я… полагаю, мы с братом немного повздорили. — О, нет, — говоришь ты, и Форда тронула твоя искренность. Ведь ты от всей души сочувствуешь. — Надеюсь, дело не в пиве. — Нет, дело было вовсе не в пиве. На самом деле куда банальнее, поверь мне. — Поверю на слово. — По крайней мере, Зус и Мелоди избежали этого зрелища. — Они рано ушли домой? — Няня позвонила. Форд убирает с витрины у кассы болванчиков и молча садится рядом, пока ты наслаждаешься каждым кусочком своего бургера. — Хочешь обсудить это? Он украдкой смотрит на тебя, прежде чем пуститься в рассказ, в котором есть место и низкопробной комедии, и напыщенному осуждению, и о какой-то ситуации между ними. (В процессе ты теряешь нить повествования, но продолжаешь демонстративно слушать). — И он всегда был таким. За тридцать, да даже, за пятьдесят лет он ни капельки не изменился. — Восхищает, что он остаётся верен себе, даже спустя столько лет, — размышляешь ты в слух. Форд смотрит с некоторым удивлением, как будто размышляет, услышала ли ты вообще хоть одно его слово. Ты делаешь глоток газировки. — Что ж, я признаю, что в этом есть доля правды, — говорит он через мгновение. А затем, как упрямо, продолжает: — Но он, разумеется, в очередной раз ошибается. — Разумеется. — Он инфантильный. — Верно подмечено. Он останавливается и бросает на тебя разочарованный взгляд. — Что? Я с тобой согласна, — отвечаешь ему. — Да, но в твоём тоне слышится насмешка. — Разве? — Прекрати. Ты смягчаешься: «Это трогательно, что ты переживаешь настолько, чтобы вступать в спор. Моя мама и её сестра, при всех, во всём соглашаются, а потом начинают сплетничать за спиной друг у друга. Это отвратительно». Ты ощущаешь его взгляд, он ждёт что ты скажешь что-то еще, но, честно говоря, сказать больше нечего. Вместо этого говоришь: «Несмотря ни на что, здорово, что вы всё ещё можете оставаться братьями. Ты на удивление… нормальный для того, кто провёл последние три десятилетия вне этого мира». Форд внезапно проявляет огромный интерес к сувенирной лавке и рядам товаров вокруг вас. — На самом деле я не столь уравновешен, как кажусь, — сдержанно говорит он. — На корабле проще, но… даже там я часто просыпаюсь с всепоглощающим ужасом, что… всё это происходит у меня в голове. Что всё это было одним длинным сном, очередной уловкой Сайфера. Что в тот самый момент, когда я позволю себе принять эту реальность, я открою глаза и обнаружу, что так и не покинул Царство Кошмаров. Насколько я знаю, я могу находиться в гробу на глубине тысяч километров под уровнем моря, или в ловушке из радиоактивного желатина, или пузыре жидкой агонии, или в какой-то другой разновидности ада. — Прости, жидкая агония? — Я лучше не буду вдаваться в подробности. Ты не смеешь это оспаривать. — Мы с братом так долго были порознь…— продолжает Форд другим тоном. Теперь он задумчив и полон самокритики. — Я столько раз его подводил. А когда я осознал скольким он пожертвовал… Боже, я думал, что больше ни за что с ним не поругаюсь. Как можно ругаться с человеком, который всю жизнь пытался вернуть тебе твою? Должно быть, я особенно высокомерен. Ты слегка пихаешь его ногой, меняя положение. — Я поклялся всё исправить, — он горько улыбается: — Как же быстро я об этом позабыл. — Но ты не забыл. Ты совсем не забыл. Ты несешь этот груз на своих плечах ежедневно. — Я должен… — полупустая банка Питт Колы в его руке дрожит. — Он забыл. — Форд… — Не делай для меня исключений, — тихо говорит он. — Это не исключение. Ты должен это знать, — настаиваешь ты: — Это не услуга за услугу, ты не должен пытаться заслужить прощение. В этом и заключается суть семьи. Вы грызётесь из-за ерунды, а потом они спасают тебя от — пузыря жидкой агонии. Но ты бы сделал то же самое для них. Это цена. Ты говоришь слишком быстро, и сама это слышишь. — Ты можешь ругаться с ним, злиться из-за него или считать его инфантильным. Но это не изменяет того факта, что ты бы боролся за него так же, как он боролся за тебя. Твои слова, едва не довело его до слёз. — Сейчас бы я это сделал, — хрипит он. — Без сомнения, сейчас бы я это сделал. И вдруг ты понимаешь. Какова тяжесть груза вины. Причина, по которой он отказывается отпустить ситуацию. — Это и есть самое важное, — без колебаний отвечаешь ты. — Ты бы так и поступил. Он внимательно изучает тебя. Складывается впечатление, что он только что принял какое-то решение относительно тебя. — И это не один из трюков Билла, — добавляешь ты, прежде чем он успевает что-то сказать. — Он не смог бы воссоздать Мэйбл. Форд удивлённо усмехается, и напряжение покидает его: «Нет, — соглашается он. — Сомневаюсь, что кто-либо способен собрать столько мишуры в одном месте». — Даже Бог не смог бы превзойти этого ребенка. — Я слышал истории о том, каким был её мир. Во время Странногеддона. Вафельные охранники. Ты ухмыляешься: «О, это убойно». — Полагаю, — задумчиво произносит он, — есть своя прелесть в… Ты не ждешь, пока он подберет слово и подсказываешь: «В инфантильности?» — Да, — он с трудом выдыхает, как-то смиренно и робко. — Я мог бы кое-чему у нее научиться. Ты наклоняешься и чокаешься с ним своей банкой: «Знаешь что? Я тоже, Фордик».

***

После оживлённой дискуссии о текущем социально-экономическом положении в стране и ещё более ожесточённых дебатов о том, какие конфеты самые вкусные в стране («Карамельки были основным продуктом питания американцев ещё до твоего рождения!» — «Ты с ума сошёл, старичок?!»), вы каким-то образом начинаете обсуждать вещи, которые не подходят для обсуждения всей семьей. Кажется, вы поднимаете эту тему уже во второй раз. А дважды — это уже закономерность. — Что значит, ты не смог найти? Как ты мог его не найти? — Я не знаю! — говорит Форд, в его голосе слышалось смятение: — Я даже провел исследовательскую работу заранее, но тогда всё было не так, как сейчас. Нельзя было просто открыть браузер в режиме инкогнито и задавать любые вопросы. Нужно было пойти в библиотеку в неурочное время, когда посетителей было мало, и взять книгу. И если бы ты была на моём месте, ты бы взяла книгу, посвящённую исключительно анатомии. — Ой, да ладно тебе. — В конечном итоге я наткнулся на раздел с руководствами по сексологии… но там была обратная проблема. И я не мог взять их домой, потому что не хотел, чтобы библиотекарь принял меня за извращенца. Я слишком часто бывал в библиотеке. Ты фыркаешь. Пиво заменило колу — светлое пиво, трёхпроцентное, столько сколько разрешил Форд, учитывая наличие в твоем организме его фирменного ибупрофена. — Мне приходилось просматривать их в самом конце рабочего дня, и, на самом деле, — Форд начинает смеяться, как будто только что вспомнил, — я прятал их в своих учебниках в качестве дополнительной меры предосторожности. Создавал видимость того, что читаю о теории чисел или о чём-то подобном. — Ммм, и как у тебя это получилось? — Я прятал их так же хорошо, как авторы прятали любую хоть сколько-то ценную информацию. — Наверняка ты мог раздобыть какую-нибудь видеокассету? Форд смотрит на тебя полсекунды: «Надеюсь, ты не использовала их как учебные пособия». — Ладно, хорошо. Но я уверена, что ты не был плохим учеником, когда дело доходило до учёбы. — Забавно, что ты так это формулируешь, — говорит он. — После нескольких неудачных попыток она решила преподать мне — своего рода урок. Я уже знал терминологию из учебников по анатомии, но слышать, как она называет всё прямо у меня перед носом… —… Сработало? Он немного сникает: «Ого. Я предсказуем». — Ну, я бы так не сказала. Ты такой какой есть. В этом нет ничего плохого. Когда он всё ещё сомневается, ты напоминаешь ему: «Предсказуемые парни не хранят в своих подвалах головоногих мутантов». Несмотря на все его усилия оставаться невозмутимым, его выдают подрагивающие губы и поднятые уголки глаз. Наконец он продолжает: «Ну, головоногих сейчас нет, но не хочешь ли вы взглянуть, над чем я работаю?» Ты ожидаешь, что он проведет тебя в лабораторию, но вместо этого он ведёт тебя в свою комнату. Ты стоишь в дверях, стараясь не скрещивать руки и не опираться ни на что, пока он идёт в темноте, чтобы включить лампу. Комната просторная, минималистичная: письменный стол, диван, шкаф для документов. Если не считать старомодного комода с различными безделушками — ты уверена, что Форд будет недоволен этим термином («Безделушки? Это очень редкие артефакты! В худшем случае — диковинки!»), здесь не так много личных вещей, которые могли бы привлечь внимание. Однако, ты с облегчением обнаруживаешь, как минимум, семейную фотографию в рамке на его рабочем столе. — Подожди, выходит это твоя комната? — спрашиваешь ты. — Э-э, да? — неуверенно отвечает он, роясь в верхнем ящике картотеки. — Я имею в виду, это твоя спальня? — Ну, да? — И где тут, собственно, спать? Заметно, как у него начинает приподниматься уголок рта. Он указывает на диван позади себя. — Лучше бы ему быть раскладным. Он продолжает невозмутимо рыться во втором ящике. Похоже, он все же не раскладной. — Да ладно, ты что, спишь на диване? — Что ж… да. Но это не имеет особого значения, — он резко захлопывает шкаф и поспешно подходит к столу с большой синей папкой. — Сейчас это ещё на ранней стадии, но… — Форд. Тебе нужна кровать. — Мы со Стэнли большую часть года, даже не бываем здесь. — У тебя разовьётся сколиоз! — На самом деле, сколиоз часто имеет наследственную этиологию. В остальных случаях его обычно считают осложнением или другим типом… — Форд! — Я поищу подходящий матрас. Ты приподнимаешь бровь. — И каркас. Ты опускаешь плечи: «Спасибо». Он делает паузу, словно спрашивая: «Договорились?» — прежде чем наконец приступить к описанию содержимого папки, которой он так рад с тобой поделиться. — Я называю его Перезагрузчиком Памяти. Ты моргаешь. — … Название еще не утверждено. Чертежи понятны; он описал сам прибор и его функции. Едва ли можно поверить, что Форд может смотреть на это без содрогания. — Существует нейробиологическая теория, — начинает он, подходя к книжному шкафу, чтобы взять увесистый том в твёрдом переплёте, — которая допускает, что воспоминания на самом деле никогда не покидают мозг. Всё сохраняется в той или иной форме. Если ты не можешь что-то вспомнить, это не значит, что память была стёрта, просто доступ к ней был ослаблен настолько, что находится за гранью восстановления, или полностью прерван. Я лично столкнулся с восстановлением воспоминаний, якобы извлечённых с помощью Стирателя Памяти. И не только я. После того как Стэнли так быстро и полностью восстановился, я стал больше доверять этой теории. Поэтому я начал серьёзно изучать этот вопрос. Первоначальная разработка принадлежит Фиддлфорду, — говорит он, поднимая свои чертежи, чтобы показать, что под ним находятся оригинальные. Бумага пожелтела от времени и выцвела, но сам рисунок выглядит так, будто его сделали вчера. Закрадывается мысль: а не обвёл ли его Форд для лучшей видимости. По краям его рабочего места разбросаны принадлежности для технического черчения: транспортир, циркуль, масштабная линейка, ластик-клячка, россыпь разномастных карандашей — как графитовых, так и механических. Эхо былого использования: когда их брали и откладывали, брали и откладывали. Почерк на старом листе заметно более небрежный, чем у Форда, мелкий и едва разборчивый. Везде, где ни попадя, выведены его крошечные, обрывочные записи: названия деталей, пояснения к функциям, заметки о возможных улучшениях, всё — в сокращениях и на научном языке. Когда взгляд возвращается к рисунку Форда, изменения бросаются в глаза. Над ручкой добавлена дополнительная кнопка, а выходной разъём, похоже, убран. — Мне казалось само собой разумеющимся, что должен быть способ перепроектировать его первоначальное творение, чтобы восстановить эти нейронные связи. — Ты не… — выдыхаешь ты. — Как… — Фиддлфорд всегда был лучшим механиком в нашем дуете, поэтому я не стал сильно вмешиваться в его работу. Нужно всего лишь установить … Контрол Z. Своего рода. Ты хочешь восхититься его знанием сочетаний клавиш, но то, что он только что продемонстрировал, настолько впечатляюще и необычно, что с трудом удается вымолвить хоть слово. От благоговейного трепета у тебя перехватывает дыхание. — Форд… Я не могу в это поверить. Это… это потрясающе. — Просто, э-э… — Он натянуто улыбается. — Пытаюсь загладить свою вину. Вы оба стоите у его стола: ты, увлечённо изучающая чертежи и несколько страниц диссертации другого умника, и Форд, смущённо потирающий затылок. — Он работает независимо от оригинального Стирателя Памяти, верно?» — спрашиваешь, всё ещё пытаясь осмыслить информацию руководства в контексте концепций Форда. — Верно. Это эффективно вне зависимости от того, был ли путь разрушен естественным образом или с помощью Стирателя. Условие состоит в том, что спецификатор, здесь, — объясняет он, указывая на заднюю часть пистолета, — требует ввода текста, как и оригинальное устройство. Он может воздействовать только на определённые воспоминания. Теоретически можно ввести имя пациента с деменцией, например, если его состояние тяжёлое. Но вскоре после этого он снова всё забудет из-за деструктивных изменений в мозге, вызванных болезнью. Это… это самое большое ограничение на данный момент. Я надеюсь, что если Фиддлфорд полностью восстановится и если он… если он захочет принять участие в этом, то его идеи могут привести к более далеко идущим результатам. Ты киваешь на протяжении всего рассказа, одновременно восхищаясь тем, с какой лёгкостью он излагает сложную информацию. Так было не всегда. Поначалу, когда ты задавала вопросы, он отвечал коротко или нарочито заумно, многословно, используя научные термины, о значении которых ты не имела ни малейшего представления. Он смягчился, когда наконец понял, что ты искренна. Возможно, ты была единственным человеком, который искренне интересовался его тараканами. — Ты поможешь многим людям, — восторженно восклицаешь ты, совершенно очарованная им: «Это настоящая революция. Я знаю, что ты это понимаешь, но — вау, Форд». Форд, о котором идёт речь, краснеет, когда ты наконец снова на него смотришь. Он прочищает горло: «Решил, что пора сосредоточиться на более… полезных вещах». — И это делает человек, у которого нет кровати! Форд поспешно сворачивает свою работу: «Как я уже сказал, это всё ещё на ранней стадии». У тебя возникла мысль. — Но достаточной для прототипа? Он молча убирает все со стола, но ты уверена, что видела это на полке, среди других безделушек. Очень редких артефактов. — Это он, не так ли? — удивляешься ты вслух. Форд снова оказывается рядом с тобой и смотрит на модель так же, как и ты. Она лежит между витриной с самодельными игральными костями и парой поношенных перчаток с шестью пальцами: «Да», — говорит он, хоть и с небольшой неохотой. — Просто супер, — хвалишь ты, думая, что на этом всё закончится. Но затем Форд берет его с полки и направляет себе в голову. Ты вздрагиваешь. — Попроси меня что-нибудь вспомнить, — говорит он, прежде чем ты успеваешь разозлиться. — О да, ранние стадии. Форд просто стоит и ждёт, гордо улыбаясь. — Ладно, эм… Как насчёт… Во что ты был одет на своём шестом дне рождения? Он вводит запрос, затем направляет пистолет себе в висок и нажимает на спусковой крючок. Ты стараешься не подпрыгнуть. Не то чтобы ты сомневалась в его работе, но она не производит впечатления законченного изобретения. Латунь грубо сляпана, с приблизительными выемками под деревянные панели, и он так и не сделал удобную рукоять с выемками для пальцев, как было на чертежах. Твое внимание переключается с прибора, когда вы его закрытые веки заметно начинают подрагивать, а взгляд блуждает где-то за ними. А потом его губы начинают двигаться, и он произносит нараспев, осторожно: «Мы не устраивали торжества… Мы со Стэнли пошли в парк. Мама, наша мама, в то утро одела нас в одинаковые комбинезоны. Под ними виднелись футболки в зелёную и оранжевую полоску. Мокасины… Велики… В них была газета. Ст—Стэнли выбил зуб… и…и залил одежду кровью… Отец… отец… он был в ярости». Он словно врос в землю, плечи скованы, он парализован. Когда он открывает глаза, его взгляд безжизнен. У тебя перехватывает дыхание. Ты не можешь знать, что это за воспоминание, но ты знаешь, что Форд выглядит так, словно переживает это вновь. Это видно по его глазам. Они напоминают тебе о том, что ты увидела на кухне на днях — о чём-то глубоком и болезненном, но забытом и пережитом слишком много раз. — Ты… в порядке? — спрашиваешь ты, чувствуя, как в горле встаёт ком. Форд быстро кивает, но его выдают глаза. Ты не можешь этого выносить. Ты тут же оказываешься рядом, обнимаешь и гладишь его ладонью по спине. Ему требуется секунда, чтобы очнуться. И вот он уже рядом, все стены пали, он зарывается носом в твои волосы и обнимает в ответ. Это… приятно. Форд теплый в его плотном свитере крупной вязки, и он хорошо сложен, поэтому в его объятиях ты чувствуешь себя неожиданно защищено. И от него… приятно пахнет. Крепким кофе в дождливый день, костром ясной ночью. Кедром, соснами — лесом, а также едва уловимо одеколоном, который кажется знакомым, но ты не можешь вспомнить, чем именно. Так уютно. Настолько, что хочется свернуться калачиком и больше никогда не двигаться. Это не он должен тебя утешать, — напоминаешь ты себе и сжимаешь его крепче, как будто можешь собрать его по кусочкам, если будешь прижимать достаточно крепко. Возможно, в другой жизни вы бы танцевали медленный танец. Грудь к груди, щека прижата к его плечу, руки обвивают его шею; его ладони на твоей спине, тепло проникает сквозь одежду. Разница в том, как жадно, как крепко вы прижимаетесь друг к другу. Танцоры не жаждут прикосновений так отчаянно. Ты не готова отпустить его, но игнорируешь тянущее чувство в животе и заставляешь себя отстраниться. Есть предел тому, как долго можно пытаться физически утешить мужчину его возраста, прежде чем это перестанет быть уместным… а потом Форд тебя целует. Это длилось так недолго, что можно было бы подумать, будто ничего и не произошло, если бы не ужас, исказивший его лицо. — О боже, прости меня. Я хотел в макушку, — он выглядит так, будто его сейчас стошнит: «Я не… я не должен был… боже. Прости меня. Господи, я же тебе в отцы гожусь». Ты никогда не видела его таким пунцовым, но и сама вряд ли можешь похвастаться невозмутимостью. — О, не говори так, — нервно смеёшься ты, морщась. — Всё в порядке. Правда. — Это правда. Всё более чем в порядке, это даже немного радует, но ты не можешь набраться смелости и сказать это. — Я чувствую себя ужасно. — Это именно то, что девушка хочет услышать после своего первого за много лет поцелуя. При этих словах выражение лица Форда смягчается, и вы неожиданно замечаете озорной блеск в его глазах: «В таком случае мне жаль, что я нарушил традицию». — Да ладно тебе, — настаиваешь ты, подыгрывая ему. — Ты же не из братства. — Значит… я не в твоём вкусе. Ты смотришь на него, разинув рот. Его слова отдавались хлестким ударом: «Я никогда не испытывала симпатии к парням из братств!» — Хм. А звучит будто испытывала. Форд ухмыляется, это так по-мальчишески выглядит, что тебе приходится отвести взгляд, чтобы не начать вести себя как наивная школьница. Вы взрослые. Взрослые, которым сейчас не до флирта. Флирт. Он ведь флиртует, не так ли? Вы только что поцеловались — случайно, конечно, — а теперь он флиртует с тобой… Не случайно. — А в твоем вкусе тогда кто? Учителя? — отвечаешь ты, потому что не собираешься проигрывать. У Форда отвисает челюсть: «Это было единожды! И все были в неё влюблены! Мисс Транкхарт». Даже сейчас, при упоминании её имени, он кажется несколько печальным. — Угу. Осторожнее, у тебя запотевают очки. — Определённо нет. Ты наклоняешься и обдаёшь их своим дыханием: «Определенно да». А потом Форд поднимает их наверх, бросая на вас один из тех раздражённых взглядов, которые бывают у стариков, только он не такой убедительный из-за веселья, которое он безуспешно пытается скрыть. Без очков его глаза кажутся тёплыми и яркими, цвета кофе, который он пьёт, и в них можно утонуть. Они опускаются к твоим губам. Сердце уходит в пятки. Нельзя сказать, что ты раньше не думала о нём в таком плане. В последнее время еще труднее не думать об этом, учитывая, что ваши разговоры, каждый раз переходят на достаточно откровенные темы. А еще он гениален, это очевидно, да и к тому же привлекателен. Что-то есть в нём такое, словно он прожил сотни жизней, и эта мудрость словно притягивает к себе, пленяет. Возраст ему к лицу. Как и его неизменная стойкость, неутолимая страсть, неустанные усилия, которые он прилагает ко всему, что делает — то самое трудолюбивое упрямство, которое помогло ему выжить тридцать лет, скитаясь между измерениями. Всё это не даётся просто так. Это делает его тем, чьим советам ты доверяешь, тем, на кого тебе хочется равняться. Тот, на кого хочется равняться. Вот и всё. Но ты, конечно же, не могла позволить себе думать о чём-то большем, чем пикантные беседы и случайные разговоры по душам. Не тогда, когда у вас такая большая разница в возрасте. Не тогда, когда он так много значит для тебя, когда его семья так много значит для тебя. И не тогда, когда всего неделю назад ты не знала его так, как знаешь сейчас, — когда тебе казалось, что знаешь, но оказалось, что ты упустила целую монументальную, гигантскую часть его истории. Он снова надевает очки и начинает отстраняться, словно намереваясь прервать эту накалившуюся до предела ситуацию. Эта мысль настолько выбивает тебя, что ты хватаешь его свитер и впиваешься в его губы. Из его горла вырывается хриплый, сдавленный звук, и он замирает… на слишком долго. Ты уже почти готова дать деру, судорожно прикидывая, что бы сказать что-то вроде: «По-моему, теперь мы квиты, ха-ха…», когда он поднимает руку и зарывается ей в твои волосы, другой притягивая тебя ближе к себе. Ты отстраняешься, ошеломлённая, словно безвольная, с тихим вздохом. Кончики носов соприкасаются, дыхание прерывистое, плечи вздымаются в унисон. Этот момент мог бы длиться днями, неделями, месяцами, все те тридцать лет, что Форд был в в другом измерении. Что ты делаешь? Невозможно сказать, кто на этот раз сокращает дистанцию, возможно, виноваты вы оба, но затем ваши губы вновь сплетаются, это уже настоящий поцелуй, с оттягиваниями и прикусываниями, чувствуется привкус смеси Питт-Колы и трёхпроцентного пива на чужих губах. Руки Форда не бездействуют. Они скользят по твоим бокам, две ладони, двенадцать пальцев впиваются в твоё тело, сжимают слишком сильно. Ты осознаешь это гораздо позже. Ты сжимаешь его свитер в кулаках, и не можешь заставить себя разжать их. Ты знаешь, что он не любит мятую одежду, но ты слишком напугана, чтобы деть руки куда-то ещё. Ты даже не можешь начать обдумывать последствия всего этого, из-за… его рук. Они находят твою талию. Потом твои бёдра. Поясницу. Затылок. Они повсюду, тёплые и большие, это реально, и он целует так, будто это что-то значит. Ты таешь под его прикосновениями превращаясь в комок томного желания, и тебе уже всё равно. Легко забыть, какое это восхитительно ощущается хороший поцелуй. Покалывание, которое поднимается от кончиков пальцев ног, ощущается во всех местах, которых он касается, и то, как твой разум очищается от всего, кроме мысли о большем. Большембольшембольшембольшем. Ты забываешь об осторожности и обнимаешь его за шею. Руки Форда скользнули по твоим бёдрам. Ты чувствуешь, как он колеблется, прежде чем поднять тебя, закрыть дверь ногой и опустить тебя на диван, на который ты же и жаловалась буквально пару минут назад. Это на него не похоже — действовать так импульсивно. Это заставляет задуматься, не думал ли он об этом. Как давно он об этом думает? Он слегка отстраняется, чтобы ты могла устроиться поудобнее на подушках. От смены положения твоё сердце бешено колотится в груди, а по телу пробегает дрожь. — Форд… Твои ноги по обе стороны от него, пальцы запутались в его волосах. Он отстраняется ещё немного, и его карие глаза смотрят на тебя с волнением. От этого у тебя щемит сердце. Он опасается, что ты готова от него отказаться. — Эм, я… — ты зарываешься в его волосы пальцами. — Это… я не… Твоя семья… Кажется, он удивился, услышав о них. Наверное, сейчас не время, слишком рано, но мысль о том, что они узнают, не одобрят и будут смотреть на тебя по-другому… Ты убираешь руки с его волос. Он вглядывается в твоё лицо, ищет что-то в твоих глазах; ты даже не догадываешься, что он может там найти. Наконец он медленно произносит: «Жаль, что это… произошло именно так». Несмотря на все усилия сохранить невозмутимое выражение лица, ты чувствуешь, как твоя маска трескается. Он замирает и откидывается на спинку дивана. — Я не это имел в виду, — торопливо произносит он. — Просто… это получилось так внезапно. И я всегда представлял, что если… Ну, я не представлял… ничего, если быть честным. Я не думал, что ты… Ты быстро киваешь: «Я тоже не думала о тебе». Его кадык дрогнул. — Тебя все обожают, ты же знаешь? —проговорил он едва слышно, хриплым голосом. Ты не знаешь, как ответить. Это было почти невозможно расслышать. — Дети. Стэнли. Зус. Э-э… Твой покорный слуга… — признаётся он, слегка поморщившись. Его взгляд прикован к диванной подушке, которую он придерживает руками с обеих сторон. Он переносит вес тела. — Я пойму, если ты не… Если ты не можешь. Из-за разницы в возрасте, из-за моего прошлого и… неумолимого педантизма, — говорит он немного смущённо, и уголки его губ приподнимаются. — Но я хотел бы, чтобы ты знала, что я… очень ценю — для меня большая честь — знать тебя. Я понимаю, что со мной не так-то просто, но тебя… кажется это никогда не останавливало. И это очень много для меня значило. Я уже и не помню… не помню, когда последний раз кто-то был так добр мне. И я хотел… хотел, чтобы ты знала. Было так легко проникнуться симпатией к этой маленькой семье. Легко подружиться с этими двумя старичками, живущими в чудаковатой хижине неподалёку. Обратиться к одному за советом по ремонту автомобиля, а к другому — по поводу гнома. Отплатить им выпечкой, изысканными сигарами, морскими сувенирами, чтобы украсить их лодку. Не трудно зайти после работы и помочь в сувенирном магазине, поработать за кассой несколько часов. Помочь в исследованиях океана. Выслушать их истории, подружиться с ними, позволить им помочь вам забыть о том, как одиноко было до их появления. Они вернулись домой три месяца назад, и ты прекрасно понимаешь, что рано или поздно они захотят отправиться в новое морское путешествие. Что Диппер и Мэйбл вернутся в Калифорнию на следующий учебный год, а у Стэна и Форда не будет причин оставаться. Что они снова исчезнут за горизонтом — снова исчезнут, оставив тебя здесь, в этом сонном городке, где нет ничего, кроме работы, новых друзей вместо семьи, и некому будет… Ты наклоняешься и накрываешь губы Форда своими в неистовой мольбе. Ты не можешь… не можешь… Он целует тебя в ответ с удвоенной уверенностью, опираясь на одно предплечье, а другой ладонью обхватив твою щёку. В глубине души ты чувствуешь, что времени в обрез. Как будто вся семья Пайнс и их друзья соберутся у дверей комнаты Форда, как только ты начнёшь слишком много себе позволять. Но то, как Форд тебя целует… Это заставляет задуматься о том, сколько у него было таких связей. Сколько их должно быть, чтобы выпустить пар? Смягчить бесконечный стресс от борьбы за выживание в условиях, когда шансы ничтожно малы. Чтобы заглушить мучительное осознание того, что он может никогда не вернуться домой, никогда больше не увидеть своих близких. Ты дрожишь, с трудом веря, что он мог целовать кого-то ещё так же, как тебя сейчас. Это совершенно иное, не похожее ни на что, что ты когда-либо ощущала. В тебе начинают бурлить эмоции, такие сильные и всепоглощающие, что ты боишься, как бы они не вырвались наружу. Ты кладёшь обе руки ему на челюсть, ощущая лёгкую щетину. Поцелуи становятся быстрыми и прерывистыми, пылкими. Ты запускаешь пальцы в его жёсткие кудри, слегка оттягиваешь их и обнимаешь его за плечи. Рука, на которую он опирается, скользит вниз по твоему боку, где рубашка начала задираться. Горячие кончики пальцев касаются кожи, большой палец поглаживает место чуть выше тазовой кости. От одного этого лёгкого прикосновения тебе хочется извиваться. Ты обхватываешь его ногами за талию — это слабая, безмолвная попытка притянуть его ближе. Он резко прижимается своими бедрами к твоим и шумно выдыхает, прежде чем отстраниться. — Нам не стоит. Ты пьяна. — Пьяна? — восклицаешь ты. Как он мог лишить тебя даже секунды поцелуя ради столь абсурдного заявления? — Не делай этого. Ты всё-таки выпила. Я не знаю, как ты переносишь алкоголь. — Ты думаешь, я опьянела от трех процентного пива?! — Я не знаю, как это может повлиять на действие таблеток… Ты щуришься, глядя на него: «Ты бы вообще не позволил мне выпить, если бы думал, что могут возникнуть осложнения». Он открывает рот. Закрывает его: «Хорошо, согласен. Но если есть хоть малейший шанс, что ты не совсем отдаёшь себе отчёт в происходящем, нам стоит остановиться». — Не в моих правилах… Форд. Ты хочешь, чтобы я играла по твоим правилам? Ты издаешь какой-то нечленораздельный звук — просто не веришь своим глазам, потому что, кажется, он всерьез задумался над твоими словами. — Ты тоже выпил, — упрямо возражаешь ты. — Этого недостаточно, чтобы напиться. К тому последнее время я стараюсь этого не делать. — О, — ты хочешь спросить, но это означало бы, что и без того бесконечная прелюдия затянется ещё больше: «Это правильно». Форд смеётся: «Произнеси алфавит задом наперёд». — Я и трезвой не могу этого сделать! А я трезва. Он всё ещё улыбается, пытаясь вспомнить что-то ещё. — Если хочешь, я могу обругать тебя на шести разных языках, — с гордостью заявляешь ты. Форд снова заливается смехом: «Так сказал бы только пьяный». Вы смотрите друг на друга, и между вами разливается тепло и радость. Вокруг вас. Внутри вас. Слова слетают с твоих губ прежде, чем ты успеваешь их обдумать. — Я, э-э, я тоже была рад познакомиться с тобой, ты знаешь? Я не думал, что найду в тебе друга, но я так рада, что нашла. Он опускает взгляд, сдерживая предательскую улыбку. Ты предполагаешь, что он вспоминает, как впервые встретил тебя. Как же давно это было. — Ты много значишь для меня, — продолжаешь ты, — и без тебя… моя жизнь была бы гораздо хуже. Я не отношусь легкомысленно к тому, что ты доверил мне… Все что ты мне доверил. Все, что ты мне рассказал, обо всем личном и сокровенном, и я хочу, чтобы ты знал: я сохраню это в тайне. — Я знаю, — без колебаний отвечает Форд. А потом он снова целует тебя, чуть нежнее и чуть медленнее. К ужасу Форда, он снова не может найти… это. Ты ничего не можешь с собой поделать. И начинаешь смеяться. — Это унизительно, — ворчит он. — Пожалуйста, перестань смеяться. Единственная вещь, от который вы избавились, — это свитер Форда. И оказалось, что это была матрешка; он остался в чёрной футболке, которая эффектно облегает его плечи и упругий пресс. Скорее, долгожданное препятствие, но от этого не перестающее быть преградой. Он расстегнул твои джинсы и запустил в них руку. Ты сделала несколько невербальных намеков, но он все еще колеблется и сильно краснеет. — Хочешь ещё один урок, Стэнфорд? — шутишь ты. Ты шутишь. Игриво. И немного кокетливо. Он сам виноват. Но в ответ на твои слова он резко выдыхает тебе в шею, и ты клянешься, что чувствуешь, как он вздрагивает, прежде чем опуститься на колени перед диваном и с восхищением уставиться на тебя. О. Ты с усилием сглатываешь, чувствуя, как горят твои щеки, когда ты разводишь колени. Тебя вдруг начинают преследовать всевозможные глупости — например, когда ты в последний раз брилась и ты ведь ходила в этой одежде весь день, верно? Непозволительно, чтобы лицо Форда было так близко. Чтобы он увидел… все. Ты начинаешь сводить колени вместе, но Форд хватает тебя за лодыжку. Его томный взгляд, полон решимости. Он приподнимается, чтобы подарить тебе глубокий, страстный поцелуй, а затем снова опускается на пол и обхватывает твои голени руками. Ты собираешься с духом и стягиваешь джинсы. Форд любезно помогает тебе снять их. Когда он видит, что ты снова колеблешься, он пару раз ободряюще целует внутреннюю сторону твоих бедер. Ты напоминаешь себе, что он повидал многое. И то, как он на тебя смотрит, не предвещает, что он будет критиковать — не в этом. Не тебя. Ты стягиваешь нижнее бельё и оказывается, что оно прилипло сильнее, чем ожидалось. Ты не можешь смотреть на него, пока проводишь подушечками указательных пальцев по складкам с обеих сторон. — Большие половые губы, — указываешь, более неуверенно, чем хотелось бы. Ты колеблешься долю секунды, прежде чем раскрыться перед ним. По телу пробегает дрожь. Это странное ощущение — быть столь беззащитной перед кем-то. Но в то же время это невероятно эротично. — Малые половые губы. Капюшон клитора… Клитор, — ты слышишь свой голос, пытаешься звучать игриво-укоризненно. Но твой голос звучит так, будто принадлежит кому-то другому, прерывисто, хрипло и нервно. Хочется верить, что на этом всё закончится. Шутка удалась, и ты выполнила (не столь) необходимую задачу по обучению. Но Форд внимательно смотрит и слушает, и его карие глаза кажутся почти чёрными. Поэтому ты заставляешь себя углубиться в терминологию — в любом случае, там не так много деталей — и заканчиваешь, возможно, самым неловким завершением урока в истории. Форд, кажется, этого не замечает. — Ты упустила один момент, — говорит он, и ты удивляешься, насколько хриплым стал его голос: «Знаешь, как называется область между входом во влагалище и анусом?» Он кладёт руки туда, где твои бёдра переходят в ягодицы, ладони у него большие и тёплые, пальцы растопырены, и он осторожно касается большим пальцем по тому самому деликатному месту, о котором только что упомянул. Ты вздрагиваешь от неожиданности. Ты ведь знаешь. В голове всплывает грубое слово, подходящее больше для стендапа. Но есть и другое слово. Более умное, анатомическое слово. Оно где-то в глубинах твоего сознания, где-то, куда может проникнуть и вывести его на первый план «Перезагрузчик Памяти». Но пока что оно недоступно. Он выжидающе смотрит на тебя, и ты заставляешь себя покачать головой в знак того, что он победил в этот раз. — Это промежность, — говорит он тебе, прежде чем наклониться и провести языком по небольшому участку кожи. Ты вжимаешься в диван, чувствуя, как краснеют твои щёки. Он снова раздвигает твои ноги, не теряя времени, и аккуратно посасывает твой клитор. — О! — вскрикиваешь ты, сжимая в кулаке потрепанную временем ткань под тобой. И как по мановению руки, слово опять вылетело из головы. Ты и представить себе не могла, что до этого дойдёт. Случайные задушевные разговоры — это одно. Обмен сокровенными историями. Откровения, замаскированные под анекдоты. И вот ты здесь. Наслаждаешься кунилингусом от Форда. От одной этой мысли по телу пробегает дрожь, но потом его язык начинает ласкать каждую чувствительную точку, проникая в тебя и выходя обратно, вырисовывая круги там, куда может дотянуться. С помощью тех частиц сознания, которые у тебя остались, ты снимаешь с его переносицы запотевшие очки, потому что он, похоже, не собирается отвлекаться ни на что, кроме твоих прихотей. Он поднимает на тебя взгляд, когда ты снимаешь очки и кладёшь их на соседнюю подушку, и ты чуть не сгибаешься пополам. Может, стоило их оставить, потому что ты едва выдерживаешь этот пронизывающий, затуманенный от желания взгляд, которым он тебя одаривает. Твои руки снова находят своё место в его волосах. Они густые и жёсткие, как и положено седым волосам, но при этом удивительно пушистые, локоны щекочут твои пальцы. Ты изо всех сил стараешься не притянуть его ближе. Но он, должно быть, понял намек, потому что ты чувствуешь, как его палец проскальзывает внутрь, изгибается внутри, надавливая на то место и… Ты издаёшь ещё один громкий стон, и единственное, что тебя утешает, — это то, что дома больше никого нет. По крайней мере, ты надеешься, что их нет дома. На самом деле ты надеешься, что они решили заказать ещё один десерт, или остановились у смотровой площадки, или, чёрт возьми, устроили импровизированное шоу с фейерверками. Пусть Зус и Мелоди пригласили их к себе. Пусть Бад Глифул появился и развлекал их следующие несколько часов. Ты тяжело дышишь и смотришь на Форда, не веря, что он так давно не практиковался, но при этом всё равно лучше всех, с кем ты когда-либо была. — Какого, — вздыхаешь ты, — черта. Это вызывает у него добродушный смешок. — Ты была права. Мне стоит приобрести кровать, — вот и всё, что он говорит, поднимаясь от твоих ног и ложится к тебе. Он снова целует тебя, прежде чем ты успеваешь придумать какой-нибудь остроумный ответ. Он тяжело дышит, обхватив твою голову руками и позволяя тебе почувствовать собственный вкус на его губах. Ты чувствуешь как он возбужден своим бедром, но он не трётся о тебя. Он просто целует тебя, целует и целует, прижимая к себе и пытается унять дрожь твоего тела. Его самоконтроль абсурден. Заводит словно афродизиак. Ты начинаешь извиваться от желания, когда прохладный воздух касается твоего разгорячённого лона. Когда Форд лишь проводит губами и прикусывает твою шею, ты уже достаточно возбуждена, чтобы поменяться с ним местами. Ударившись затылком о диван, он издал испуганный стон. Ты, не теряя времени, отползаешь назад, пока не оказываешься на уровне его паха, а Форд вслепую шарит вокруг себя, пока не надевает очки обратно. Вряд ли можно винить его за то, что он хочет посмотреть представление. Прошло немало времени с тех пор, как ты расстегивала кому-то ремень, с тех пор, как ты видела, как эрекция оживает прямо у тебя на глазах. С тех пор, как… вообще когда-либо, если честно. Но ведь и для Форда прошло не меньше, напоминаешь ты себе и расслабляешь плечи, позволяя себе вспомнить, каково это. Ты не торопишься с пряжкой, с пуговицей на его брюках цвета хаки, с молнией… А потом… ты забываешь, каким милым тебе всегда казалось это. В физической реакции мужчины на вожделение есть что-то такое трогательное. Ты едва слышишь, как учащается дыхание Форда, когда ты начинаешь ласкать его, потому что в твоих ушах слышится только биение твоего собственного сердца. Ты наклоняешься, чтобы провести дорожку поцелуев от его чёрной хлопковой футболки, которая плотно облегает тело, и он рефлекторно отстраняется. — Не надо, — предупреждает он. Ты думаешь, что он говорит о твоих поддразниваниях, но когда ты запускаешь пальцы за пояс его брюк, он выпаливает: «Я долго не продержусь». — Что? — Прошло… прошло много времени с тех пор… как у меня кто-то был, — выдавливает он из себя. — Я думал, ты сказал, что у тебя куча горячих инопланетных цыпочек. — Я такого не говорил. — Я почти не перефразирую. — Ну, во-первых, они не были инопланетянами. Инопланетяне считаются внепланетными существами. То, с чем я столкнулся, было межпространственными расами… — Да, и сейчас это имеет значение, — перебила его ты, многозначительно глядя на него снизу вверх, в нескольких сантиметрах от его возбуждённого паха. Форд откашливается: «Так или иначе, это было… давно, — быстро говорит он. — Не думаю, что у меня хватит сил выдержать минет, если… если ты это имела в виду». — Честно говоря, я думала, что у нас будет противоположная проблема. Из его груди вырывается что-то среднее между кашлем и смешком: — Я тоже. Ты снова опускаешь взгляд на его эрегированный член и на мгновение надуваешь губы: «Это кажется несправедливым». Форд почти испуганно отводит взгляд. Его руки сжимаются в кулаки, лежащие на диване: «Не… не смотри так на меня». — О? — ты кокетливо наклоняешь голову, пытаясь унять нахлынувшее возбуждение. — Это как? Как я на тебя смотрю? Он резко переводит взгляд на тебя, он тверд, а в его глазах читается предупреждение. Он протягивает руку и запускает её тебе в волосы, притягивая к себе для ещё одного страстного поцелуя. От этого движения ты теряешь равновесие и случайно падаешь, оказываясь голой грудью на его одетом возбуждённом члене. Форд замирает на полсекунды, не отрываясь от твоих губ, а затем, кажется, сосредотачивается ещё сильнее, и его поцелуи снова становятся настойчивыми. Они искусные, то настойчивые, то нежные, и ты, почти теряя равновесие, впиваешься зубами в его нижнюю губу, пытаясь вернуть себе хоть толику контроля. Форд отвечает тебе тем же. По животу пробегают волны желания, пульсирующие где-то внизу, и ты чувствуешь, как сжимаешься вокруг пустоты. Ты уже начинаешь отчаиваться, когда он отстраняется и осторожно заправляет прядь волос тебе за ухо: «Послушай, мы не обязаны. Я согласен на всё, что ты захочешь». Но ты же хочешь. О, как же ты хочешь. Прошло много времени с тех пор, как ты действительно чего-то так хотела. — Теперь, когда я об этом думаю, я понимаю, что в этом доме нет ни одного исправного презерватива, — признаётся он, опуская руку. — Так что, возможно… — Думаю, у меня есть, — перебиваешь ты. А потом вы просто смотрите друг на друга. Ты сглатываешь и наклоняешься в сторону, пока не находишь свою сумку и не начинаешь в ней рыться. Ты взяла её с собой, предполагая, что уйдёшь после того, как Форд покажет тебе, то над чем он работает. Теперь эта мысль кажется столь далёкой. — Им уже несколько лет, — бубнишь ты, выглядывая из-под диванной подушки, — я не знаю, стоит ли… — ты поднимаешься, убираешь волосы с лица и щуришься, глядя на дату на фольге: «Ан, нет, срок годности еще не истек», — торжествующе произносишь ты, но тут же обнаруживаешь, что Форд полностью ушел в свои мысли. Он откровенно пялится на тебя, его руки уже лежат на твоих обнажённых бёдрах, и ты думаешь, что этот маленький акробатический трюк, который ты только что исполнила, должно быть, произвел на него впечатление. Ты машешь обёрткой у него перед носом: «Эй, да, они все еще годны». Форд тут же приходит в себя и ослабляет хватку. Он сглатывает: — Это… это замечательно. Ты неуклюже разрываешь упаковку, прежде чем Форд выхватывает фольгу из твоих рук, чтобы посмотреть на размер. Освободившись от обязанности надевать презерватив, ты снова принимаешься ласкать его через боксеры, с любопытством исследуя его пальцами. Его дыхание прерывается, и он снова предостерегающе смотрит на тебя. Ты же в ответ невинно улыбаешься. — Я уже несколько десятилетий не видел ничего подобного. — Ни в одном из измерений? — Лишь в нескольких из них. Однако они занимали относительно низкое место в моём списке необходимого. Форд не даёт тебе возможности как следует его рассмотреть, быстро натягивая латекс на себя. Он тоже весь серый и напряжённый до такой степени, что ты начинаешь сомневаться, не причиняет ли это ему боль на самом деле. — Верно, — выдыхаешь ты, пытаясь вспомнить, что он сказал в прошлый раз. — В этом есть смысл. Форд тихо посмеивается и успокаивающе проводит рукой по твоей щеке. Он рассматривает твоё лицо так, как, по твоему представлению, он рассматривает редкие растения, проводя большим пальцем по твоей скуле, словно по бархатистому лепестку. — Ну и что ты использовал для защиты? — бормочешь ты. — Презервативы — довольно простое изобретение по меркам других измерений. Он убирает с твоего лица ещё несколько прядей, и выражение его лица становится мягче, чем когда-либо. — Готова поспорить, это что надежнее, — лениво продолжаешь ты, потому что никогда не знаешь, когда стоит заткнуться. Он отвечает рассеянно, занятый разглядыванием пряди, зажатой между его пальцами: «Меньше, чем ты думаешь. Даже в стабильных местах, изобилующих научными чудесами, качество жизни было низким. Большинство из них были втянуты в войну. — Он отпускает прядь, — я тоже был разочарован». Тебе невыносима мысль о том, что он застрял в чужой войне, вкалывает и едва сводит концы с концами, надеясь вопреки всему, что на этот раз он вернётся домой. — Я рада, что ты вернулся, — говоришь ты. — Мне не потребовалось много времени, чтобы потерять надежду на то, что я когда-нибудь это сделаю, — признаётся он. — Я твёрдо намеревался убить Билла. Но в глубине души я…» Он замолкает и качает головой: «Шансы были до невозможного малы. Но всё же — какая-то часть меня… Я думал… может быть, когда всё закончится…» Ты на мгновение замолкаешь, струны души натянуты так сильно, что ты боишься, как бы они не порвались. Но, похоже, ему не помешает немного веселья, так что ты заставляешь себя выдавить полуулыбку: «Не знаю, заметил ли ты, но ты вообще часть невозможного». В уголках глаз Форда появляются морщинки: «Может быть слегка». Ты улыбаешься, когда он притягивает тебя для очередного из своих невыносимо медленных, завораживающих поцелуев. От этого твои соски болезненно упираются в ткань бюстгальтера, и ты снова чувствуешь, как сжимаешься. Это невыносимо. — Ты правда хочешь этого? — шепчет он тебе в губы. Ты прижимаешься лбом к его лбу и постепенно опускаешься ниже. Ты хочешь его. Навсегда, если он сам этого захочет. В безопасности, дома, с тобой. — Я правда, правда хочу этого. Его пальцы скользят по внутренней стороне твоих бёдер, удерживая его на месте. Когда он полностью входит в тебя, отпускает и осторожно обхватывает твою талию. Вы оба тяжело вздыхаете. — Ах… чёрт, — шипишь ты. — Боже… блять. Это настолько невероятно, что сложно поверить в реальность происходящего. — О, черт, — выдыхает Форд, и его джерсийский акцент, от которого он так старался избавиться, внезапно проявляется. Он целует тебя, в отчаянной попытке вернуть контроль, резко садится, запускает руку в твои волосы на затылке и тянет. Нетерпение захлестывает, и ваши губы разрываются в порыве. Разрываются, но Форд не отпускает. Рука на затылке не позволяет спрятаться в его плечо, убежать взглядом в потолок. Бежать некуда, нет спасения, нет опоры, нет ничего, что могло бы сгладить остроту момента или отвлечь от него. Только ты, он и это — пламя желания, отблески страсти и прерывистое дыхание. Он начинает двигаться в тебе, и ты теряешь себя. У тебя отвисает челюсть. Удовольствие настолько сильное, что ты даже не можешь заставить себя стонать. Его взгляд сосредоточен и неподвижен, как тогда, когда ты застаёшь его за работой в лаборатории или за просмотром записей на кухне, но его губы. Его губы изгибаются в самодовольной и торжествующей улыбке. Кажется, он намекает, что ты проигрываешь. И даже если ты проиграешь, то готова терпеть поражение каждый раз. В конце концов ты собираешься с силами и отвечаешь ему взаимностью. Он ослабляет хватку, снова предоставляя тебе контроль, и позволяет своим рукам блуждать по твоей заднице. Они мнут и ласкают тебя, повторяя каждое движение твоих бёдер и направляя их. Это должно быть непристойно, отвратительно грязно. Но вместо этого ты испытываешь странное чувство облегчения. Ты окружена заботой и поддержкой. Ощущаешь себя любимой. Он здесь с тобой и желает тебя так же сильно, как ты желаешь его. Ты первым признаешь, что катастрофически отвыкла от этого. Это не очень изящно, но это правда, и Форд смотрит на тебя так, словно ты восьмое чудо света. Его пальцы находят край твоей рубашки. — Могу я? Как только ты киваешь, с тебя спадает оставшаяся одежда. Форд, не теряя ни секунды, обхватывает твою грудь, его прикосновения благоговейны. Ты закрываешь глаза, когда он проводит большими пальцами по твоим соскам — ровными, настойчивыми движениями, от которых по телу пробегает табун мурашек. Ты издаёшь слабый стон, и этот звук, кажется, подстёгивает его. Жар разливается по твоему телу, как лесной пожар, пока он смотрит на тебя из-под полуопущенных век, тяжело и с обожанием. Из соображений справедливости, ты нежно поглаживаешь его футболку, прежде чем проскользнуть ладонями под ткань, ощущая мягкие волоски и крепкие очертания мышц. — Ты в отличной форме, — говоришь ты ему, подтягивая подол до его ключиц. — Нужно быть наготове, — отрывисто признаётся он. Ты наклоняешься и оставляешь утешительные поцелуи на его ключицах и вниз по груди. Шрамы везде. Они разбросаны по всему торсу, рукам и кистям, если вы их ищете. Маленькие шрамы, отметины и линии застывшие в жемчужно-белом цвете. Более крупные, к счастью, встречаются реже и выглядят так, будто когда-то были ожогами или глубокими порезами. Справа от пупка виднеется что-то похожее на колотую рану. Тебе не хочется знать, какая у него спина. Казалось бы, бесконечная череда свитеров с высоким воротом теперь предстаёт в совершенно ином свете. Ты переплетаешь пальцы своей левой руки с его правой, крепко сжимаешь их и снова целуешь его в подбородок. Твои бёдра начинают болеть, даже несмотря на то, что ты медленно покачиваешься. Должно быть, он чувствует, что ты теряешь настрой, потому что несколькими быстрыми движениями Форд сбрасывает с себя футболку, укладывает тебя рядом на диван и берёт инициативу в свои руки. Ты слишком возбуждена и измотана, чтобы думать о том, что он делает, но ты знаешь, что для тебя это в новинку. Крепкая рука обвивается вокруг твоего живота, прижимая тебя спиной к его груди, и ты чувствуешь, как его рука скользит под твоим коленом, поднимая твою ногу. Подушка под твоими ногами прогибается, когда он упирается в неё пятками, чтобы было удобнее. А потом он снова входит в тебя, двигаясь в бешеном темпе, и по твоему телу пробегают волны наслаждения. Ты откидываешь голову ему на плечо и снова открываешь рот: «Форд, это так хорошо», — бормочешь ты, твоя речь невнятна. Он издает сдавленный звук, что-то глубокое и гортанное, что так подходит его голосу. Предплечье, прижатое к твоему торсу, зажатое между грудей, непроизвольно сжимается, прежде чем его пальцы начинают ласкать твой сосок. Ты несколько раз быстро и отчаянно подаёшься вперёд. А затем его вторая рука покидает заднюю поверхность твоего бедра и ловко скользит вниз по передней поверхности, пока он не находит твой клитор. Мышцы его руки напрягаются, чтобы удержать твои бёдра прижатыми к нему. Тебе бы хотелось поздравить его с удачной находкой, но ты можешь думать только о беспощадной эйфории, охватившей тебя. Он сохраняет темп, угол наклона и давление. Здесь. Именно здесь. — Давай, — приговаривает Форд. — Я знаю, ты можешь дать мне ещё, я знаю, что можешь. Я могу почувствовать тебя… о, дорогая, давай, расслабься. — Форд… — у тебя перехватывает дыхание. — Я не могу… Ты застыла на краю обрыва, охваченная блаженством, но ты не можешь. Ты не можешь. Прошло так много времени. — Ты так великолепна, — начинает он. — Ты, черт возьми, сводишь меня с ума. Давай, дай мне ещё. Пожалуйста. Что-то внутри тебя взрывается. Всё тело дрожит, крошечные судороги пробегают по нему, пока он обнимает тебя. — Вот и оно. Вот так, я знал, что ты справишься. Моя милая девочка. Моя… Внезапно он прерывается, тяжело дыша и бормоча: «О, чёрт…прости… боже мой». Он сжимает тебя крепче, погружаясь в тебя, стремясь к собственному оргазму, зарываясь лицом в твои волосы, дрожа и тяжело дыша. «Боже мой, ты прекрасна. Я никогда не встречал никого настолько прекрасного…» Одна за другой на твоё тело накатывают волны неистового удовольствия. Ты едва осознаёшь, как извиваешься вокруг него, как издаёшь порнографические звуки, как тебе становится теплее от того, что вы оба кончаете, изливаетесь, растворяетесь друг в друге. Когда ты наконец расслабляешься, он переворачивает вас обоих на бок и выходит из тебя. Ты чувствуешь, как его тело дрожит позади тебя, когда он прижимается носом к твоему плечу и тихо постанывает. Ты тихо смущённо смеёшься, когда по твоему телу начинают пробегать волны удовольствия. — Как ты узнал? — спрашиваешь ты через несколько секунд. — Повезло, — говорит он. — Я тоже был на грани. — Ох. Мне неловко, что я ничего не сказала. Форд издает что-то вроде полувздоха-полусмешка: «Ты сделала более чем достаточно». Он встаёт, чтобы выбросить презерватив, и стягивает одеяло с дивана, чтобы укутать тебя. Его руки не заставляют себя ждать. Ты прижимаешься к нему, чтобы согреться, и тебя снова пробирает дрожь. — Ты что, спишь под этим? Это просто жалко. — Да, я знаю. Кажется чем-то непривычным обниматься с кем-то, как будто это подобное было когда-то в другой жизни. Для Форда это, должно быть, ещё более непривычно. Почему-то ты не можешь представить, как он обнимает кого-то из своих любовниц из других измерений, но в этой ситуации он ведёт себя гораздо менее скованно, чем ты могла себе представить. На самом деле, возможно, ты никогда не видела его таким расслабленным. Он смотрит на тебя затуманенным взглядом и выглядит блаженным, все его стены рухнули ради тебя. Какими бы старыми и поблекшими ни были метки на его коже, теперь, когда облака похоти рассеялись, их стало лучше видно. Конечно, некоторые из них ты уже видела на его лице. Мрачные следы его пребывания в аду, знаки выживания. Одна из них находится под его челюстью, прерывая линию роста волос, другая — короткая линия над правой бровью, а третья — между крошечными вмятинами на переносице, оставшимися от многолетнего ношения очков. Ты позволяешь себе рассмотреть шрамы во всех подробностях, спускаешься взглядом по его шее, груди, втайне надеясь, что не заставляешь его чувствовать себя неловко из-за такого пристального изучения. Выцветшее пятно на его шее привлекает внимание. Оно больше и ровнее, чем остальные. Почти как клеймо, такое бледное, что его едва можно разглядеть. Ты наклоняешься, чтобы получше его рассмотреть, и осторожно проводишь по нему подушечками пальцев. — Раньше у меня там была татуировка. Ты поднимаешь взгляд на его глаза. — Я удалил ее вскоре после возвращения. — Почему? — Она была… неприличной. Ты снова щуришься, пытаясь разглядеть то, что раньше было написано чернилами. — Ты сделал ее до портала, или уже после? — После. Он снова кажется тебе другим. Как и каждый раз, когда ты узнаёшь о нём что-то новое. Ещё один кусочек сложной головоломки, которую ты начала собирать почти два года назад. — Хватит пялиться, — упрекает он, и в его голосе снова слышится джерсейский акцент. — Там не на что смотреть. — Мм, позволь не согласиться. Я вижу, как у тебя появляется засос. — А я-то думал, что наконец-то смогу разнообразить свой гардероб, чем-то кроме свитеров. — Ну, я могу поставить его куда-нибудь… в более укромное место. Если бы ты мне позволил… В его глазах мелькает озорной огонёк: «Есть несколько вещей, которые мы можем сделать. И я всерьёз подумываю о том, чтобы воплотить в реальность некоторые из них, если ты продолжишь в том же духе». Ты чувствуешь нежный шлепок по одеялу на своей заднице. — Эй, — жалуешься ты, легонько тыкая его пальцем в грудь, и в то же время пытаясь подавить лёгкое волнение, которое тебя охватывает. Так или иначе, так странно видеть его в таком свете. Слышать эти намёки из его уст. Чувствовать его руки на себе, видеть, насколько ему комфортно при физическом контакте теперь, когда ты разрушила барьер. Раньше он был так осторожен с тобой. Стэн всегда трепал тебя по волосам или весело обнимал за плечи, а Форд почти не прикасался к тебе. Рукопожатие при встрече. Может быть, небрежное объятие после возвращения домой из долгого путешествия. Но в остальном, даже если он просто что-то тебе протягивал, у возникало ощущение, что он старается не коснуться тебя случайно. От этой мысли ты сплетаешь ваши пальцы. Как же тебе сейчас повезло. Ты замечаешь, что он наблюдает за твоими действиями. Ваши руки идеально подходят друг другу, по пять прорезей для каждого твоего пальца. Кажется, он выходит из какой-то задумчивости, когда ты затрагиваешь тему менее заметных следов от поцелуев. — Думаешь, ты и правда не выдержал бы минета? Он не теряет самообладания: «Одна только мысль об этом была настолько эротичной, что я мог бы эякулировать от одного мысленного образа. — О, — тебе хочется, чтобы он продолжил и рассказал о бесчисленном множестве других «мог бы» в его тщательно подобранном лексиконе. — Это… откровенно, — только и можешь выдавить из себя. Форд смотрит на тебя, приподняв бровь. «Знаешь, расспрашивать людей об их сексуальном опыте тоже не очень вяжутся со сдержанностью». — Это другое! Ты… ну… я должна была знать, претендуешь ли ты на звание самого старого девственника в мире. Не то чтобы это имело значение, конечно. Мне просто было любопытно. Он некоторое время наблюдает за тобой. Наконец он говорит: «Ваше поколение гораздо толерантнее, чем моё». — Ой, я думаю, что тебе хватает толерантности, — отвечаешь ты, трясь своим носом о его. — И как только за тобой успевать, а? Одеяло начало сползать. Он проводит пальцами по оголившимся участкам твоего тела, о которых ты годами не решалась заговорить. Его прикосновения такие трепетные, а выражение лица такое зачарованное, что ты чувствуешь себя почти глупо из-за того, что когда-либо думала о них плохо. Ты остаёшься в таком положении на некоторое время. Позволяешь ему исследовать твоё тело, наблюдаешь за тем, как он тебя изучает. А потом что-то меняется в его взгляде. Ты слышишь, как у него перехватывает дыхание, и он тут же убирает от тебя руки. Ты пристально смотришь на него: «Что-то не так?» Он выглядит раскаивающимся. Ты садишься прямо. Теперь он не сводит глаз с продавленной спинки дивана, которая находится прямо перед ним, как будто изо всех сил старается не смотреть на твою обнажённую фигуру. Тебя охватывает уныние, тяжёлое и гнетущее. Как будто земля раскололась. Он снова на полпути вокруг света на этом паруснике — за океаном, на другом континенте, в другом измерении. — Форд. Вся та расслабленность, которой он позволял себе предаваться раньше, полностью исчезла. Он просто сидит неподвижно, бледный и безучастный. — Эй, если ты беспокоишься, что я, типа… Послушай, я не буду… если ты ничего не хочешь, то… то… — тебе не хватает воздуха, чтобы закончить, будто приходится зачерпывать его ложками. Форд и бровью не ведёт. От этого у тебя внутри всё переворачивается. — Я знаю, что это сложно, — запинаясь, говоришь ты. — Я не… я не буду удерживать… Послушай, возможно, мне стоит… Ты уже начинаешь вставать, когда Форд хватает тебя за руку: «Не уходи. Не уходи никуда. Пожалуйста». Ты замираешь, явно растерявшись. Он вздыхает: «Прости. Я не хочу тебя отталкивать. Это…» — он наконец переводит взгляд на тебя. «Тебе не стоит задерживаться рядом с человеком моего возраста. У тебя впереди целая… жизнь. Я не хочу лишать тебя того, чего не могу тебе дать». Сердце начинает биться в груди, как рыба, выброшенная на берег. — Ты снова уезжаешь, — выпаливаешь ты. Выражение лица Форда меняется, становится более расслабленным. Он хмурит брови. — Я… что? Ты делаешь вдох: «Ты ничего не можешь мне дать, потому что скоро снова уйдёшь в плавание, верно?» — Нет, ну, я полагаю, это тоже имеет значение, но… — Я понимаю, — говоришь ты. — Клянусь, я всё понимаю. Ты заслуживаешь того, чтобы осуществить свои мечты вместе с братом. Я не буду вам мешать. Он начинает изучать тебя так, что ты чувствуешь себя одним из его странных открытий: «Тебя совсем не смущает наша разница в возрасте? Ты начинаешь улыбаться: «Тебе сколько, сто два? И всё равно ты вынослив, как бык». Форд укоризненно сжимает твою руку, сдерживая смех: «Серьезно. Тебя это устраивает?» — А тебя? Разве что тебе не нужен кто-то с… похожим жизненным опытом? Форд склоняет голову набок: «Если ты сможешь найти для меня кого-то с похожим жизненным опытом, я буду рад с ним познакомиться». Ты осторожно протягиваешь руку и касаешься его щеки, и он тает от твоего прикосновения, поворачивает голову и нежно целует твою ладонь. О, это точно может лишить тебя чувств. — К твоему сведению, наши морские прогулки — это ещё не всё. И в любом случае, я бы слишком сильно скучал по тебе, чтобы надолго уезжать. Ты немного съеживаешься. Форд тянется к тебе, прежде чем ты успеваешь слишком сильно отстраниться, и держит твою руку у своего лица. — Просто… не крути шашни ни с какими сиренами, ладно? — мягко говоришь ты. — А ягненок подлизывается к мяснику? Эти садистки-шарлатанки так легко не получат мою жизненную силу. Во всяком случае… Не во второй раз.… . — И в этой аналогии ты — ягнёнок? Его губы дёргаются: «Мясник. Безусловно». — Безусловно. — Мне правда стоит тебя отшлёпать. Ты смеёшься, запрокинув голову. Он целует тебя. Один раз, второй. Ты просто снова в это ввязываешься, когда… Ты отстраняешься: «Твоя дверь заперта?» — Пардон? — ошеломлённо произносит он. — Дверь в комнату. Она заперта? — Всё это время ты предполагала, что дверь может быть не заперта? — Честно говоря, я об этом не думала. Он смотрит на меня с недоверием: «Дверь заперта». — Ну вот, видишь? Ты ещё не старик, пока что. Форд обхватывает тебя за талию, притягивает к себе и прижимается губами к твоему уху: «Прекрати это». Ты хихикаешь, опьяненная влюбленностью, одурманенная им, и мысленно благодаришь высшие силы, какие только есть во всех измерениях мультивселенной, за то, что ты оказалась именно в этом.

***

Бонус: — Мне пора. Моя машина всё ещё стоит у входа. — Если нам повезёт, Стив позаботится об этом за нас. — Стив? — Неважно, это не имеет значения. Форд провожает тебя до двери «Хижины», когда ты спрашиваешь: «Ты когда-нибудь задумывался о том, что могло бы быть между тобой и Художницей?» — Не в последнее время. Но я думал о ней почти каждый день в первый год, что провёл здесь один. — Ты никогда не хотел ей позвонить? Он выдыхает через нос: «Это было бы бессмысленно. Мы были слишком похожи, оба слишком зациклены на себе. Мы были полностью поглощены достижением своих целей. Я бы не хотел, чтобы она отказалась от своей мечты, а она не хотела, чтобы я отказался от своей». — Ты знаешь, что с ней случилось? Форд молчит так долго, что ты прислоняешься к водительской двери своей машины. Он смотрит на лес, вероятно, высматривая Стива. — Ты так и не нашёл её? — ты пробуешь ещё раз, — я уверена, что у неё есть Facebook или… ну, не знаю… LinkedIn или что-то типа того. Ты позволяешь себе полюбоваться его точенным профилем, пока он осматривает высокие сосны, окутывающие «Хижину». Поднимается порыв ветра, взъерошивая, сметая опавшие листья, вероятно, сбивая с ног какого-нибудь гнома и ероша волосы Форда. Его взгляд устремлён вдаль. Наконец он говорит хриплым голосом. — Мэйбл создала для меня аккаунт в Facebook через несколько недель после моего возвращения. Я не заходил в него, наверное, год, но в конце концов мне надоели бесконечные сообщения с просьбами добавить в друзья. И я решил посмотреть, из-за чего весь этот шум, — он засовывает руки в карманы. Вынимает их. — Я почти случайно наткнулся на одного из наших общих друзей по колледжу, и… любопытство взяло верх. Я потратил на поиски больше времени, чем мне хотелось бы признать. Ни один из профилей с её именем не подходил. В некоторых было так мало информации, что невозможно было понять, принадлежат ли они ей. В конце концов я просто ввёл её имя в Google и… Он кривит губы: «Я нашёл некролог». Ты так резко выпрямляешься, что чуть не отлетаешь от машины. Форд бросается вперёд, но ты успеваешь устоять, прежде чем он подхватит тебя. — Ох, боже, прости, Форд, это… — Всё в порядке. — Он делает неопределённый жест, словно подзывая тебя обратно, но ты не можешь. Ты постоянно вспоминаешь о том, какой тяжкий груз лежит на его плечах. — Боже, я не хотела лезть не в своё дело. Прости, что спросила. — Нет, всё в порядке. Об этом даже приятно говорить. Я никому об этом не рассказывал. Сегодня прохладнее, чем обычно, небо чистое и ясное. Купол фиолетово-чёрного пространства усеян россыпью звёзд. Он изучает их, звёзды, и, наблюдая за ним, ты понимаешь, что его взгляд блуждает в поисках его любимых созвездий. Без подсказок ты бы не поняла, что ищешь сама, а сейчас не самое подходящее время спрашивать, поэтому ты пытаешься отыскать среди хаотичного мерцания хотя бы намек на ровный свет далекой планеты. — Получила ли она, э-э-э, возможность сделать то, что хотела? — осторожно спрашиваешь ты.: «Ну, знаешь, после той «работы». Он смотрит на тебя, и ты с облегчением замечаешь, что он улыбается глазами: «Иллюстратор детских книг». Ты киваешь, и в тебе поднимается искренняя радость за эту женщину, которую ты никогда не узнаешь: «Я рада». — Я тоже. Ты снова смотришь на ночное небо, когда Форд спрашивает, не заходила ли ты на аккаунт к кому-нибудь из своих бывших: «К тому, с кем у тебя были длительные отношения?» — О нет, — быстро отвечаешь ты. — Определённо нет. Он снова смотрит на тебя круглыми от страха глазами. Ты подавляешь желание поёжиться. — Полагаю, всё закончилось плохо. — А было ли оно когда-нибудь хорошо? — Что случилось? — Мы, э-э, были вместе чуть больше года. И мы никогда… я имею в виду, мы кое-что делали, но никогда не заходили так далеко. Я была девственицей. И я не была уверена, что готова. — Значит, он терпеливо ждал, как нормальный, мать его, человек, пока ты не будешь готова? — Форд усмехается, не давая тебе продолжить. Его гнев трогает до глубины души. — Именно, а потом мы поженились, у нас родилось двое прекрасных детей и мы завели золотистого пуделя по кличке Голди. Тебе хочется, чтобы он подхватил твою мысль, начал импровизировать на тему. Чтобы он выдал что-нибудь вроде: «Прелюбодеяние — это же тяжкий грех, ты знаешь?». Или: «Никогда не думал о себе как о разлучнике». Но этого не происходит. Он просто продолжает смотреть на тебя своими задумчивыми глазами. — В общем, он порвал со мной. И я не могла его винить, ведь ему было чуть больше двадцати… — Я… никогда… — начинает Форд с жаром. — Даже в том возрасте… — Я знаю, — ты бросаешь на него тёплый, почти влюблённый взгляд, и он расслабляется. — Так что да. После этого я была в довольно паршивом состоянии. Депрессия и ужасная неуверенность в себе, всё как и положено после первого расставании. Я несколько раз выходила на связь и обещала приложить больше усилий, чтобы, ну, подготовиться, наверное. Форд качает головой. — Он… я не знаю, был ли он пьян или что-то в этом роде, но однажды вечером я позвонила ему. И он сказал мне, что он… не знаю…. типа, кайфовал от мысли, что он будет моим первым? И поэтому он так долго не уходил. Форд с отвращением вздыхает: «Не дай мне найти этого парня». Ты невольно хихикаешь: «Было бы неплохо узнать, что он теперь лысый или что-то в этом роде. Но я не знаю. Никогда не думал, что оно того стоит». — Оно и не стоит, — тихо соглашается он, хотя и сквозь стиснутые зубы. И тут что-то меняется в его лице. Ты видишь, как в нём зарождается осознание. — Только не говори, что твой первый раз был с пьяным парнем из братства? Ты решила, что сейчас самое подходящее время, чтобы взяться за поиски Стива. Форд жалобно произносит твоё имя. Ты не утруждаешь себя попытками оправдаться. Так было проще, вот что ты, наверное, сказала бы. Здесь ты чувствуешь себя странно далёкой от него, как будто вернулась к тому, с чего начинала, — к прочным платоническим отношениям, к разговорам на его кухне о личном опыте. Как будто вся эта ночь была миражом, и ты изо всех сил пытаешься сохранить то, что осталось. Должно быть, он чувствует то же самое, потому что делает шаг ближе, а ты выпрямляешься. И вот так, пропасть между вами снова исчезла. Ночь словно застыла. Ты задаёшься вопросом, вернулись ли остальные члены семьи домой. Заглянул ли кто-нибудь в окно, выходящее в эту сторону. И если заглянул, то что они подумали. Увидели ли они этот новый слой, которого раньше не было, который пузырится и пенится между вами. — Я, э-э, — начинает он, поправляя очки. — Я знаю, каково это. Пьянствовать. У тебя начинает звенеть в ушах. — И я знаю… я понимаю, что раньше придирался к мелочам, связанным с алкоголем и таблетками, но я… не смог бы… Если бы я посмел… — Нет, — быстро отвечаешь ты. — Нет, боже, Форд. Никогда. Он торжественно кивает, и ты чувствуешь, как в тебе просыпается желание защитить его. Должно быть, он видит это по твоему лицу, потому что берёт твою руку и прижимает её к своей груди: «Я просто хотел сказать, что понимаю. Эту цену. Это сожаление». Тебе так хочется спросить, не расскажет ли он тебе и эту историю, но решаешь, что за один вечер вы оба уже достаточно наговорились. Вместо этого ты раздвигаешь пальцы и чувствуешь, как его сердце бьётся у тебя под рукой. От этого жеста его сердцебиение слегка ускоряется. — После сегодняшнего вечера всё уже не так… Я больше не ощущаю этого так сильно. Мне кажется, ты как бы… переписал всё, что было. Не знаю, имеет ли это значение. Выражение лица Форда смягчается: «Это имеет значение». И он целует тебя в макушку. Когда ты заводишь двигатель, он прислоняется к твоему открытому окну: «Ты бы не хотела присоединиться к нам, когда мы со Стенли в следующий раз отправимся в плаванье?» Ты смотришь на него, как сова, не в силах пошевелиться: «Э-э…» — Мы планируем отправиться в путь в следующем месяце, через пару недель вокруг побережья Орегона. Это очень простой маршрут, не слишком сложный для новичков, хотя я надеюсь, что ты не страдаешь морской болезнью. В этом регионе довольно бурные воды. В любом случае, там достаточно места для ещё одного человека, но спешу предупредить… — С удовольствием. — …Мы со Стэнли частенько препираемся… О. Ладно. Если ты хочешь немного подумать об этом… — Я имею в виду, если Стэн не против. Вы перестаете перебивать друг друга. Форд слегка отстраняется. — Он выдвинул это предложение некоторое время назад, после того как ты внесла свой вклад в развитие профиля «Cru-Station». — А, так это он хочет, чтобы я присоединилась. — Ну, я обычно воздерживаюсь от того, чтобы подвергать людей ужасным слуховым пыткам. — Как милосердно. — Действительно. Тебе следует прислушаться к моему предупреждению. — Что, и пропустить головоногих? — Я должен был догадаться, что у тебя на уме, — вздыхает он. — Стэнли будет в ярости. Ты хихикаешь. Услышав это на его лице появляется нежная улыбка: «Я дам тебе наушники с шумоподавлением. Если ты действительно хочешь присоединиться». — Я действительно хочу. — Ура, — тихо говорит Форд, и ты смеёшься прямо в его поцелуй.

***

Воздух тёплый и густой, с солоноватым запахом водорослей. Над головой шумно кричат чайки. Волны накатывают на берег. Пока Форд загружает ваш багаж на пришвартованный корабль «Боевой Стэн II», Стэн хлопает тебя по плечу: «Рад, что ты с нами, — говорит он. — Что ты знаешь о чистке палуб?» — Стэнли, — зовёт Форд с капитанского мостика. — Ха-ха, я просто шучу, — говорит он, а затем заговорщически наклоняется к тебе: «Но серьёзно, как твой желудок? Форд рулит как сумасшедший». Ты тихо смеёшься и протягиваешь ему пачку «АвиаМоре»: «Я взяла с запасом». — Я знал, что мы поладим. — Стэн довольно кивает, приветствуя тебя на борту. Он поднимается за тобой и ставит холодильник в угол, а затем разворачивается на пятках. — Ладно, слушайте, Ромео и Джульетта. Я знаю, что у вас всё ещё медовый месяц, так что я устанавливаю некоторые правила. Во-первых, никаких телячьих нежностей у меня на глазах. Во-вторых, никаких плотских утех на борту этого священного судна. В-третьих… — Возврат средств не предусмотрен, — услужливо подсказываете вы. — Нет, ладно, да, и это тоже, — где-то за трапом слышится смех Форда. Стэн что-то бормочет себе под нос, но всё же продолжает, не теряя решимости: «В-третьих! Никаких шалостей. Лучше бы мне не застать вас двоих, когда мы будем швартоваться для пополнения припасов. — Никаких шалостей? — ты хмуришься. — Без приколов, — повторяет Стэн, бросая на тебя косой взгляд. — Никаких приколов? Форд подходит к тебе и сразу всё понимает: «Без шуток?» — Никаких хиханек да хаханек? — пытаешься ты снова, бросая на Стэна свой лучший удручённый взгляд. — Никаких острот? — Никаких каламбуров? — Никаких насмешек? — А как же дурачество?! — Может, немного порезвимся? А огрызаться разрешается? — Ладно! — кричит Стэн. — Вы же понимаете, что я имел в виду, шутники! Никаких пошлостей. — Единственная пошлость на этом судне — это возможность, что тебе повезет с уловом, — сухо замечает Форд, закрепляя ближайшую к нему леску. — Я как раз собиралась сказать про гавайскую рубашку, — задумчиво добавляешь ты. — Это будут долгие две недели, — ворчит Стэн, уже роясь в холодильнике. Форд подмигивает тебе из-за его спины. Ты улыбаешься и поворачиваешься, чтобы окинуть взглядом горизонт, и с приятным удивлением обнаруживаешь, что он не так недосягаем, как казалось раньше.