Последствия

      [Ральф] Иду по коридору, почти никого на своём пути не встречая. Не удивительно: выходной. Большинство обитателей Дома отсыпаются в своих спальнях с утра. И единственные, кто шныряет из угла в угол: Логи. Конечно же, это меня не удивляет. Удивляет совсем другое: то, как они тревожно перешёптываются между собой, когда я прохожу мимо. Хотя поводов к тому нет. По крайней мере, я не знаю, когда мог умудриться стать героем их свежих новостей и сплетен. Вроде ничего необычного не делал последнее время. Чувствую себя и без того паршиво благодаря бессонной ночке. Спалось беспричинно плохо. Потому я делаю для себя неубедительный вывод, что Логи перешептываются именно об этом, о моём помятом и измученном внешнем виде. Конечно, это не объясняет существующего ажиотажа, но я успокаиваю себя тем, что на безрыбье и рак рыба: ничего существенного в Доме не происходило за эту неделю, так что Логи явно изголодались по новостям, вот и обгладывают всё, что попадается на глаза, чтобы не заскучать совсем. Иду дальше спокойно. А потом вдумываюсь. С каких это пор я взял в привычку опускать мелочи, игнорировать их и пропускать мимо ушей? С каких пор стал себя вот так успокаивать? Ведь это мне несвойственно. Трясу головой и останавливаюсь. Смотрю на коридор будто новыми глазами. Тревожно ищу кого-то. Кого-то из сплетников. Мне необходимо спросить. Под руку подворачивается Мартышка из Второй. Не моя группа. Вернее сказать, не под моим попечительством. Но сейчас это абсолютно всё равно. — Чего уже случилось? — спрашиваю настойчиво, взвешивая слова, вывешивая каждое и нарочно делая их потяжелее, повнушительней, — Что за суматоха с раннего утра? Мартышка пытается тактично увернуться и незаметно сбежать, не прекращая вежливо улыбаться и смотреть в глаза. Но я ловлю его за воротник куртки и не отпукаю, пусть он и вырывается. — Сами же небось уже знаете. Вам, — он очень выразительно говорит это "Вам". Так, что до мурашек. Я так и знал. Я причастен, — и не знать что случилось? Больше он ничего не говорит, а я замираю и нечаянно даю подростку возможность сбежать. Не очень корю себя. Всё равно было понятно, что этот ничего не скажет толкового. Сглатываю вязкий ком в горле. Неприятно думать, что тебя обсуждают всем Домом, а ты в это время ни о чем не подозреваешь, да и не знаешь, в чём дело. Найти бы сейчас Стервятника. Спросить. Уж этот точно не отмахнётся, не сбежит и не сольётся. Поведал бы как есть. Если он, конечно, сам вкурсе. Стою посреди коридора, как потерянный ребёнок. Хотя ведь ещё минуту назад я шёл очень целенаправленно и хорошо знал, куда. А теперь не догадываюсь даже. Ни куда я шёл изначально, ни куда мне идти теперь. По всей видимости, так и нужно было, оставаться на месте, потому что очень скоро меня настигает Акула, бегущий прямо в мою сторону, как тяжёлый буйвол на врага. Правда ведь кажется, что налетит и раздавит, затопчет тяжелыми копытами, сделая любого, кто попадётся на пути, неотъемлемой частью пола, которую потом никто не сможет отскрести. — Так вот где ты прохлаждаешься! — пытается заорать он, но отдышка не позволяет ему этого сделать во всех голос. А может, он и не пытался по-настоящему кричать, — Весь Дом на ушах из-за твоих чертей — у меня язык не повернётся их детьми назвать! — а ты шатаешься не пойми где! Очень тупыми глазами смотрю на Акулу. И даже как будто стыдно спрашивать теперь, из-за чего весь сыр бор. Я, наверняка, должен был первым знать, раз речь идёт о моих "чертях". — О чём вы? — подобный вопрос Акулу только сильнее выводит из себя, но ни промолчать, ни другого вопроса подобрать я не могу. — Какой из тебя воспитатель вообще, если ты последним из ракушки вылезаешь?! Пока у тебя под носом, как ни в чём не бывало, брюхатые дети возникают! Как будто так и надо! В шестнадцать то лет! — становится очевидно, что Акуле очень хотелось меня отчитать, он этим и занимается теперь, чтобы душу отвести. Но на вопрос мой вскользь отвечает, спасибо и на этом. Я хмурюсь, понимая, что произошло именно то самое неприятное, чего я за последние годы опасался больше всего. Либо кто-то из моих воспитанников залетел, что более вероятно, потому что под моей опекой одна стая полностью состоящая из омег — это Третья — и в добавок ко всему ещё солянка из всех вторичных полов — это Четвёртая. Либо, что, конечно, менее вероятно — от кого-то из альф Четвертой залетела кто-то из девочек. Чтобы врубиться в происходящее, мне надо знать больше подробностей, но Акула ими делиться, очевидно, не собирается, он меня презирает за мою невнимательность, беспечность и неосведомлённость в этом вопросе и только продолжает орать, как невменяемый. Могу его понять. Эти всплывающие порой беременности — самое докучающее. Особенно долгие и мыльные разбирательства с ними, от которых никуда не сбежать. Тут же я с ужасом понимаю, что не сразу обратил внимание на очень важную деталь, про шестнадцать лет. И мне тоже становится дурно. Забеременей, например, уже совершеннолетний Стервятник — было бы меньше пуха и перьев. Акула замечает, что я его уже не слушаю и погружаюсь в свои мысли, а потому сжимает кулаки, скрипит зубами, но всё же уходит, отмахнувшись. А я знаю теперь, куда мне идти. Бреду в сторону Могильника. И почему-то мне начинает казаться, что тут именно Четвёртая наломала дров. Это в их стиле во всяком случае. Из Птиц если кто и забеременеет, Стервятник тот час же начнёт промышлять подпольными абортами, ещё раньше, чем мы об этом услышим. И хотя меня дрожь берет от одной только мысли, я не могу её отрицать. Омежья стая все свои дела всегда решала и решает сама. Они живут как отщепенцы. Никогда не просят помощи. И делают вид, что они вовсе не омеги на самом деле. Ещё ни разу не было такого, чтобы кто-то из Стервятничьих вышел на белый свет с течкой, например. Или с той же течкой пришёл в Могильник. И я не знаю, чем они друг друга реанимируют, но это у них хорошо получается, поэтому я туда не лезу и копаться в подробностях не собираюсь. Меньше знаешь, крепче спишь. Очередной раз меня зло берет. Мало того, что Акула вообще допустил существование такой стаи, как Четвёртая, где действительно представители всех полов живут бок о бок, так он ещё и на меня это чудо природы повесил. Не удивительно, что у нас теперь, как выразился сам Акула, "брюхатые дети возникают". Чего бы им не возникать? Когда им и так всё дозволено. Но долго я в этой злобе не плескаюсь. Понимаю ведь, что там, где вожак — Слепой, наша власть быстро кончается. Там мы можем лишь идти на уступки, делая вид, что это на самом деле был такой добродушный компромисс. Странно даже, что у этого выпуска это первый случай. Что еще страннее — этот первый случай не заслуга Крыс, от которых было изначально наиболее ожидаемо. Вторая — сплошь одни гаммы, которые, по видимому, не только друг с другом сношаются, но и девочек к себе таскать не брезгуют. У них не комната, а притон. Я не знаю, как с ними Шериф справляется. Хотя, он, очевидно, и не справляется, раз они настолько распустились. Гомеру я завидую безумно. У него на попечительстве самая прилежная стайка, одни беты да дельты, которые уж точно никогда не станут причиной для таких сенсаций и скандалов. Как ни странно, даже Шестая, самая большая стая в доме, напичканная одними альфами, не создаёт особых проблем. Ни на кого не кидались ещё, не насиловали, и слава Богу. А у меня, что ни день, так новый повод пить успокоительные, а потом и чего покрепче. То Тень погиб и Стервятник мне чуть комнату по этому поводу не разнёс, то Волк не проснулся, и до сих пор никто не знает, что произошло, то Слепой Помпея прирезал, а теперь, на тебе, обрюхатили кого-то. Будет в этом Доме у меня спокойная жизнь или нет? За всеми этими эмоциональными мыслями не замечаю, как оказываюсь в Могильнике. Ноги сами донесли, спасибо им огромное. Спрашиваю Януса, где сейчас причина смуты. Тот глупыми лошадиными глазами косится на меня. Я уточняю, что беременного подростка (не называю ни пол, ни вторичный пол, потому что просто напросто не имею о них ни малейшего понятия) наверняка должны были передать ему. Он только кивает в сторону своего кабинета и говорит, что колясник сейчас там. Мне становится совсем дурно. Ещё и колясник. Я мысленно представляю себе, в какие разбирательства это выльется. Беременный колясник шестнадцати лет. Да нам голову открутят к чертям собачьим. В первую очередь мне, потом Акуле. И непонятно, кто это будет делать первым — спецслужбы или родители подростка. Или все скопом. Я делаю несколько шагов к двери в кабинет Януса. А когда открываю её, застываю на месте прямо в дверном проёме. И, честное слово, мне уже хочется застрелиться, потому что я вижу там одиноко сидящего Курильщика, опустившего голову и ковыряющего пальцем заусенец. Мне хочется закрыть эту дверь, потом открыть снова и увидеть там кого угодно другого. Любого другого колясника, способного забеременеть: Ангела, Бабочку, Табаки, Лорда, Дорогушу. Правда кого угодно. Но не Курильщика. Юноша поднимает голову и, кажется, его взгляд фокусируется на мне не сразу, а когда он меня узнает, тут же тушуется, теряется, даже бледнеет. Я много выпусков застал, многие группы вел от самого детства до совершеннолетия, и на моей памяти бывали самые разные случаи со скандальными беременностями. Но, честное слово, сейчас появилось такое впечатление, будто я впервые с таким сталкиваюсь. — Как так получилось? — спрашиваю я только после того, как захлопываю за собой дверь. Мне нет смысла задавать менее прямолинейные вопросы. Курильщик прекрасно понимает, что сама эта новость мне уже известна, но мне надо понимать детали. Он молчит и пытается скрыть свой стыд. Видимо, не понимая, чего конкретно я от него хочу. — От кого, при каких обстоятельствах? — я стараюсь не давить. Мне нехватало ещё напугать и довести его до обморока. Ставлю стул напротив него, сажусь, наклоняюсь чуть вперед и сцепляю руки в замок. Честно пытаюсь создать хотя бы иллюзию доверительной атмосферы, насколько могу, — Или ты не знаешь? — щурюсь. Не верится, что Курильщик может быть тем, кто не знает, от кого у него ребёнок. Но за сегодня я уже достаточно надивился и понимаю, что тут может быть всё, что угодно. — Знаю! — несколько задето пищит он. Понятное дело, неприятно, когда тебя подозревают в такой распущенности и легкомысленности, когда ты на самом деле совсем не такой. Но, опять же, я бы ничему не удивился уже, — Это... от Чёрного. Меня начинает уже трясти. У меня такое ощущение, что я залез в болото по самые уши и мне ничего не остается делать, кроме как жевать трясину, от которой меня тянет ко рвоте. Мне, честно, хочется отсюда исчезнуть и забыть всё это как страшный сон. Но мне ничего не остаётся, кроме как сидеть и задавать вопросы. — Обстоятельства? — я будто клещами должен вытянуть из него каждое слово. И хотя мне не хочется и никогда бы не хотелось слышать подробности интимной жизни подростков, а надо, потому что иначе никак, — Добровольно, не добровольно? Чёрного за решетку надо упрятать или нет, пускай поживёт ещё, побегает свободным? И откуда у меня ещё остаются силы шутить. Но это скорее истерические шутки. Чтоб крыша окончательно не улетела. — Не надо, — Курильщик отрицательно кивает, опустив ресницы, — У нас всё добровольно было... — я еле улавливаю его мышиный шёпот. — Точно? — не прекращаю щуриться, потому что знаю, что омеги частенько пытаются прикрыть своих насильников. Уж не знаю зачем. И совершенно не считаю это враньё чем-то правильным. — Да, — Курильщик смотрит мне в глаза, пусть ему и дико стыдно. Пытается таким образом заверить меня, что он не врёт. Об остальных подробностях самой беременности спрашивать его лично не хочу. Проще будет узнать от Януса, когда тот закончит с обследованиями. Сейчас мне важно другое. — Ты общаешься со своим отцом? Созваниваешься, он приезжает к тебе? — Не часто... Один раз созванивались, — признается он очень нехотя, будто кого-то подставляет, хотя я и так прекрасно знаю о том, что все они пользуются телефоном в воспитательской, — Он приезжал совсем недавно, а так, ну, вообще нечасто это делает... — Ты же понимаешь, что я должен буду позвонить ему и рассказать об этом сегодня же? — ловлю себя на мысли, что довольно неплохо подбираю тон и мне всё-таки удаётся расположить Курильщика к доверию. Даже удивительно. — Я понимаю, — он сокрушённо кивает, — А можно... я сам ему скажу? — Да. Мне в общем-то всё-равно, — пожимаю плечами, — Может, так будет даже лучше, если ты скажешь сам. Я попрошу Януса чтобы он отпустил тебя вечером. Приедешь ко мне, будем звонить, — мне кажется, что я ужасно размяк, но я не могу оставаться подчеркнуто строгим, когда говорю с Курильщиком. Он законченный меланхолик, а в разговоре с меланхоликом я не могу вести себя как обычно и сохранять лицо. — А Чёрному... ничего не будет? — тихонько уточняет он. Волнуется. Не за себя, а за любовь свою ненаглядную. Лучше б они так о контрацепции волновались. — Не знаю, — отвечаю честно, потому что Курильщику, такому жалобному и доверяющему, врать не могу. И я подозреваю, что он на всех так влияет, а не только на меня, — Во многом зависит от твоего отца. Ну и от тебя самого, конечно. Но раз ты сказал, что у вас всё было по согласию, то слишком больших проблем ему не светит. Курильщик опять ковыряет заусенец на пальце. И почему-то начинает дрожать. — Всё равно проблемы у вас будут, молодые люди, от них никуда не денешься, — не пугаю, а предупреждаю, но Курильщик закрывает лицо рукой и все сильнее дрожит, — Точно так же, как и у нас всех, начиная с Акулы, заканчивая Янусом, а больше всего достанется из-за вас мне. Так что готовься морально. Разборки будут долгие. — Мы не хотели чтобы так получилось, — Курильщик роняет всхлип и я понимаю, что плачет. Не удивительно. На него сейчас всё это разом давит, ещё и я тут со своими вопросами и страшными предупреждениями о последствиях. И я бы, честное слово, не дёргал его, если бы в этом не было необходимости. Мне важно было с ним поговорить. — Верю. Ни один колясник, я уверен, не хотел бы родить от первой любви в шестнадцать лет, — выпрямляюсь в спине и осознаю, что могу даже в какой-то степени посочувствовать Курильщику, могу понять то, как ему сейчас страшно и больно. — Мы правда не хотели, мы старались, чтобы такого не случилось! — он смотрит мне в глаза своими заплаканными, дрожит губами, прижимает обе ладони к лицу и бубнит в них едва слышно, — Чёрный, он... он ходил в Наружность, сам. Он всегда таскал оттуда резинки... Я правда не знаю, я не понимаю, как это случилось, — он протянул мне на раскрытой ладони сразу все секреты. И когда он плачет, я не могу обойтись с этими секретами как попало. Потому принимаю чуть ли не подрагивающими пальцами. — Так бывает, — пытаюсь успокоить я, хотя и знаю, что ничерта легче не станет никому от таких слов, — В жизни всякое случается. Не вы первые, не вы последние, кого резинка в самый ненужный момент подвела, — речь приобретает излишнюю откровенность, которой быть не должно по идее, но мне в этом разговоре уже нечего терять, — Во всяком случае я рад, что у вас обоих всё-таки голова на плечах имеется и думать ею лишний раз вы не ленитесь. Я не знаю, что ещё могу для него сделать, чтобы успокоить, потому просто поджимаю губы и с долей неловкости слушаю, как подросток прямо передо мной завывает. Надо просто дать ему проплакаться. Может, полегчает. Хотя, конечно, беременность от слёз не рассосётся, хоть ты море наплачь.

***

Уже вечером я сижу у себя с тоненькой папкой в руках, куда Янус сгрузил мне все копии разношерстных бумажек по Курильщику. Честно говоря, я сам не знаю, на кой они мне нужны, если я не врач и мало что полезного могу из этого для себя вычленить. Но на всякий случай всё равно попросил. Лишним не будет. Как и ожидалось, Курильщика обязали остаться в Могильнике и вообще его не покидать. Но для разговора с отцом я его на один вечер вырвал оттуда. И, как оказалось, в то же время, когда я говорил с Курильщиком в кабинете Януса, Акула уже усиленно полоскал мозги Чёрному. Так что ко мне в кабинет он попал тоже вечером и в виде выжатого лимона. Я сижу чуть сгорбившись, молчу, передо мной на столе эта папка, а на диване сидит эта парочка критически влюблённых. Видок у них, конечно, как у японцев, переживших падение ядерной бомбы на Хиросиму. Вроде выжили, но такого натерпелись... — Янус сказал, что есть противопоказания к аборту, — сиплю я после долгого молчания. Не знаю, сказал ли он это же самому Курильщику. Но, судя по тому, как тот вдруг сжимает руками свои коленки, делаю вывод, что всё-таки не сказал. Чёрный заметно начинает ёрзать на месте и оба они смотрят на меня с таким отчаянием и мольбой, будто я им могу чем-то помочь и выручить. А я как раз не могу, как бы сильно ни хотел. И они — сущие ведь дети ещё — тоже себе помочь не в состоянии. — И прямо... совсем нельзя ничего сделать? — Курильщик смотрит на меня с надеждой. Точнее с прошением чтобя я дал ему эту надежду. — Пока не знаю, и Янус, верно, тоже не знает. Это общие анализы. Больше тебе скажут, когда тобой займется более компетентный в этой области врач, — развожу руками. Это всё, что я могу сказать. Самое мягкое и обнадёживающее, — Скорее всего будут отправлять тебя на приёмы в местную больницу для дальнейшего наблюдения. Рука Курильщика "незаметно" ползёт к руке Черного и вцепляется в неё с таким отчаянием, будто это может спасти от всех бед. Стараюсь не смотреть на это в упор, чтобы не смутить. — А тебе, Чёрный, я вообще не завидую. Если родитель Курильщика выберет самую неблагоприятную для тебя стратегию поведения, то ты своему ненаглядному после выпуска будешь такие суммы ежемесячно отстёгивать, сколько в жизни в руках не держал, — переключаюсь на Чёрного, потому что в его сторону хотя бы можно без зазрения совести погундить и тем самым сбавить пыл. На Курильщика я не могу, больно уж жалостливый у него видок, прямо за душу хватает неприятно. Ещё хуже, чем днём, в Могильнике. Чёрный молчит, потому что сказать ему нечего. Он, видно, все слова оставил сегодня в кабинете Акулы, пока не выдохся совсем. Да я и не жду ничего. Курильщик чуть клонится в его сторону и снижает громкость голоса: — Я не думаю, что так будет... Отец не такой уж злой вообще-то. Я поговорю с ним. Я постараюсь, — и гладит запястье Чёрного, пытаясь убедить. Я смотрю и думаю, вот почему именно они. Они, на которых мне даже наорать стыдно. Которым мне посочувствовать легко. Будь на их месте сейчас кто угодно, я бы не чувствовал себя таким эмоционально беспомощным и обезоруженным. — Звони уже отцу, — вздыхаю я, встаю с кресла и подхожу к телефону, — Номер небось сам знаешь? Курильщик кивает. Чёрный быстро и ловко помогает ему переместиться с дивана в свою коляску. Когда Курильщик оказывается рядом, я передаю ему в распоряжение телефон. Чёрный смотрит на меня. Глазки бегающие и неуверенные. И эта ощутимая неуверенность, этот страх, эта его неловкость делают из него, из здоровенного амбала, нечто очень маленькое, замятое и пожёванное. По нему видно, что он вообще не знает, куда себя деть. — А мне... мне ведь не запретят с ним видеться? — так наивно и жалостливо спрашивает он, что мне кажется, я не сдержусь и до их ухода начну распивать припрятанный коньяк. Эти дети меня когда-нибудь до белого каления доведут. Я поседею либо ещё до их выпуска, либо сразу после, честное слово. — Надейся. Не должны, — складываю руки на груди и опираюсь плечом на шкаф. Почему-то приходит озарение, что к этим двоим я отношусь почти как к своим детям. Наверное, это нормально, относиться подобным образом к своим воспитанникам. Смущает только то, что у меня это очень выборочно работает. Пока Курильщик разговаривает со своим отцом, я спрашиваю у Чёрного, что они вообще планируют делать в том случае, если ребёнка придется оставить. Тот заминается, но говорит про брак. Уточняет, что с разрешения родителя Курильщика, да и его самого. Действительно головастый парень. По нему видно, что брак в его понимании это не какая-нибудь розовая и сопливая мечта, в которой всё идеально и вылизанно. И это хорошо. — И ты готов в свои восемнадцать положить всё будущее только на этого ребёнка и, в добавок к тому, на заботу о самом Курильщике? — Ну, а что делать... Не бежать же. Это всё-таки моя вина, я несу за это ответственность, — бубнит он себе под нос, но говорит очень здравые вещи. Я бы сам не сказал лучше, — Да и, честно говоря... Я бы и без ребёнка с ним расписался. Но, может, попозже, а не сразу после выпуска. И смотрит на него такими влюблёнными глазами, что мне одновременно и смешно, и плакать хочется. Хотя, конечно, рассуждает он неплохо для влюблённого по уши дурака. Снимаю шляпу.