беда бедой, а зайцы лисами

Арс дышит носом, считает до трёх, потом до пяти, потом сбивается. Чёрт, еще и лапы потеют. Хотя вроде бы всё в порядке: форма сидит прекрасно, шерсть уложена, уши — как уши. Не трясутся даже! Пока-что… но внутри немножко тревожно. Как будто он не стажёр в полиции, а заяц (ха) которого вот-вот выставят на показ — смотрите-смотрите, первый в группе ушастый! Угощайтесь! Заяц-стажёр… Звучит почти как оскорбление! Как будто он пять лет не гранит науки грыз, а морковку. Хотя… морковку он и правда грыз, особенно в сессию. Дверь перед ним глухо хлопает. Кто-то выходит, кто-то заходит. Все такие уверенные, лапы широкие, хвосты пушистые, аж противно. Он не видит травоядных… И если честно — хочется домой… чтобы мама сказала: «да всё у тебя получится, зайчонок». Но мама далеко, и вообще, это стыдно. — Попов? — доносится откуда-то сбоку. Голос тяжёлый, как грузовой лифт. Арс подпрыгивает, разворачивается — перед ним медведь. Не просто медведь, а медведь-медведь. Форма слегка натянута на живот, брови как у грозы, и в лапе держит стакан кофе, будто не кофе, а ордер на арест. — Я, да! То есть… стажёр. Попов Арсений… Ой… Арсений Попов! — Я знаю, что ты стажёр, — хмыкает медведь. — Ты у нас один такой… ушастый. Арсений делает вид, что это шутка, и даже кивает, будто его это веселит. Хотя звучит абсолютно не весело…  — Пошли, покажу, с кем работать будешь. — Ага, спасибо! Они идут по коридору. По сторонам — комнаты с открытыми дверями, в каждой кто-то рычит, что-то обсуждает, кто-то машет лапой, спорит, пьёт кофе, или чай. Атмосфера как в улье. Только вместо пчёл — хищники. — Тут у нас коллектив нормальный… Ну если ты конечно не будешь никого раздражать… Арс кивает. — Спасибо, я не планирую. — Планировать — дело хорошее. Но главное — быстро бегать. Шутка? Не шутка?  Медведь ничего не уточняет. Ведёт дальше. И вот, останавливается, и толкает дверь. — Шастун, у тебя пополнение. Арсений, он стажёр. Будешь его водить, показывать, пока не вырастет в полноценного копа. В комнате — рыжий лис... Хотя скорее коричневый, даже не рыжий. Ладно, генетика, что поделать. Смотрит вытянутыми глазами, с ухмылкой… Еще эта рубашка нараспашку, жилетка висит на спинке стула, а на руках кольца. — Здравствуй, — говорит лис, скользя взглядом по Арсу. Сначала по морде, потом по ушам, потом — ниже. Заяц слегка подаётся назад. — Я… Арсений.  — Я понял, что ты Арсений. Я Антон. Он подмигивает. Арс уже не уверен, что это не угроза. — Ну что, морковка, ты хоть бегать умеешь? Или сразу прячешься? Медведь фыркает, уже уходя. — Он толковый, просто нервный. Взбодришь, если что. Арсений выпрямляется. — Я не морковка. Я профессионал. Пауза. — …возможно, пока что теорик! Но всё равно — мне няньки не нужны. — О как, — улыбается Антон, — Пошли, у нас много планов. * — А ушки у тебя, зайка, прям как антенны, — лениво тянет Антон, закинув лапы за голову. — Вверх-вниз, вверх-вниз. Поймал волну возбуждения? Арс вздыхает. Не в первый раз за смену. И точно не в последний. — Это значит, что я сосредоточен, — сквозь зубы говорит он, даже не глядя. — А не то, что ты опять себе там напридумывал. — Сосредоточен, говоришь… Антон вытягивается, как кот (хотя никакой он не кот), зевает, потом опирается на подлокотник и с напускной заботой смотрит: — А если я их чуть-чуть… вот так… — Не трогай!  — Арс резко отворачивает голову. Уши — назад, взгляд — в окно.  Всё тело говорит: ещё один сантиметр — и он кого-то реально придушит. — Даже чуть-чуть? — Даже думать забудь. Они у меня чувствительные! — Ну вот, а я думал, ты только лапы полировать умеешь, а тут, глядишь, целая эрогенная зона… — Шастун. Арс берётся за руль обеими лапами, сжимает его как свою волю, чтобы не сломать. — Если ты не перестанешь вести себя как озабоченный лис из комиксов, я сяду на пересменку с волком, который чешется и рычит. — Ну и пожалуйста, — фыркает Антон. — Но если ты ему в лапы попадешься — потом не ной. Волк тебе ушки почешет разве что зубами. Арсений молчит. Но уши всё-таки предательски дёрнулись. Шастун замечает, улыбается. — Значит, всё-таки рад меня видеть? — Я рад, что ты не ушел. Пауза. — И вообще, — добавляет Арс, уже тише, — я уже привык с тобой работать. — О, признание! — Антон драматично прикладывает руку к груди. — Это любовь? — Это профпривязанность. Не обольщайся. — Но ты же не хочешь ни с кем другим? — Не хочу, потому что все остальные либо молчат, либо пахнут тухлой рыбой. — А я чем пахну? Арс наконец смотрит на него. Долго. Оценивающе. — Бедой, Шастун. Ты пахнешь бедой! Ты сам как сплошная беда! Антон довольно улыбается. — А ты всё равно рядом сидишь. И в машине на секунду становится тихо.  А потом радио орет что-то о пробке на Центральной. Уши Арса вновь вздрагивают, но он ничего не говорит. Просто чуть ближе придвигается к краю сиденья. Совсем чуть-чуть. Чтобы Шастун не заметил… Или чтобы хотя-бы притворился, что не заметил. * Шастун оказался бесячим, но нормальным. Слишком высокий, слишком самоуверенный, с ухмылкой «я всё знаю», которая поначалу раздражала. Да и вообще, он — слишком! Но… нормальный. Надёжный, что-ли… С ним Арс уже несколько месяцев в одном патруле. За это время Шастун успел трижды вывести его из себя, дважды прикрыть от пули и один раз — купить морковный латте, «потому что ты ж заяц, тебе такое, наверное, нравится». Арсений тогда только фыркнул и выпил до дна. С тех пор он обожает морковный латте.  Они гнали его по пожарной лестнице. Подозреваемый был проворный — мелкий шакал в куртке с капюшоном, запах крови тянулся за ним ещё с первого этажа. Антон не сказал ничего, просто рванул вперёд, а Арс закусил язык и побежал следом. Холодный воздух хлестал в уши, лапы гремели по металлу. — Быстрее! — бросил лис, срываясь на крышу. — Он уходит! Арс перегнал страх, перегнал панику, почти влетел в створку двери, распахнул… и тут всё резко замедлилось. Шакал уже был на краю крыши, он оборачивается, достаёт что-то из-за пояса, и стреляет. И на долю секунды Арс ясно понимает: в него целятся! Именно в него! В уши, в лоб, в грудь — да хоть куда, лишь бы попасть. — Эй! — пытается крикнуть Антон. Выстрел. Резко. И громко. Арс успевает увидеть, как лис бросается на него — просто летит, без тормозов, наваливается, сбивает с ног. Он падает. Воздух вылетает из лёгких. — Блядь! — вырывается у него. И тишина. Потом — крик в рацию. Кто-то орёт что-то невнятное. Кто-то зовёт подмогу. Но всё это Арс не слышит. — Ты идиот?! — вырывается у Арса. Он садится, руки трясутся, сердце где-то в носу. — Ты что?! Зачем ты это сделал?! Антон лежит рядом. Грудь вздымается. Поджимает плечо. На серой форме расползается красное. — Знаешь, у тебя… — он хрипло усмехается, — …очень убедительная реакция. Я даже польщён. — Ты дурак, ты полный… Ты какого хуя ты решил меня прикрыть?! Это же в меня стреляли! В меня! — Я заметил. Вовремя, к счастью. Не дергайся так, полежи. — Мы его упустили, Шаст! Арс вскакивает, кидается к краю крыши, оглядывается, ничего не видит, ни шакала, ни чёрта, только капли крови и разбитое стекло на противоположной стороне. — В меня бы выстрелили — выдыхает он, а голос всё ещё дрожит. — А ты должен был бежать за ним! Антон уже наполовину сидит, придерживая рану. — Ничего, — фыркает. — Найдём. Я его ебало запомнил. Такая морда не потеряется. Он даже смеётся. Рвано, а потом кашляет. Арс снова бросается к нему. — С тобой всё нормально? Рана?.. Ты… ты издеваешься? Идиот! Идиот! Идиот! Ну вот что с тобой не так?! — Я тебя спас, маленький, — отвечает тот, ухмыляясь. — Я заслужил чтобы на меня орали? — Я думал, ты… Арс резко затыкается. Слишком много. Слишком быстро. И лис молчит. Смотрит на него снизу вверх, глаза щурит, а на губах всё ещё та же ухмылка — сомнительная, но живая. — Ты дрожишь, — говорит вдруг. — Дай лапку, не волнуйся так. Арс всё-таки даёт. И у него срывается: — Больше так не делай, понял? Ни разу. Никаких «героизмов». Мне вообще пофиг, что у тебя там за репутация. Это не кино. Антон улыбается. — Ладно. В следующий раз ты меня прикроешь. — Да пошёл ты нахуй. — Я пришел… А там очередь. — цитирует какую-то глупую шутку Шастун. И Арс зарывается лицом в плечо лиса, забывая, что они сейчас вообще-то на крыше, тут кровь, а потом, оба получат выговор. Но это потом. Сейчас он жив. Они оба. * Машина стояла под фонарём, как будто специально — чтобы свет бил в капли на стекле и превращал их в мельчайшие искры. На улице лил дождь. Тёплый, вязкий, весенний. Такой, после которого асфальт пахнет ностальгией, а уши мокнут даже под капюшоном. Внутри — тишина. Антон рядом. Спокойный. Слегка насмешливый. Но сейчас — тихий.  В машине гулко от капель, и от того, что никто не говорит, хочется выть. Арс поддаётся: поворачивает голову. И тут встречаются взгляды. Прямо. Слишком близко. Как будто кто-то нечаянно сдвинул границу — и вот она, неловкость, обжигает щёки. Лапы — почти касаются. Арс не отдёргивает. Почему — сам не знает. А дыхание у лиса ровное. Только глаза чуть сужены. Ещё полсекунды — и они бы… — Всё, — резко говорит Арс, почти подпрыгнув. — Мне пора домой. Он откидывает ремень, распахивает дверь. Холодно. Мокро. Заяц выскакивает будто его выгнали.  — Эй, маленький, — звучит сзади, но голос тихий, без насмешки — Я же просто… — Я знаю, — перебивает Арс, даже не оборачиваясь. Голос дрожит, не от дождя. Он идёт быстро, слишком быстро, по лужам, не глядя. Уши прижаты. Пальцы сжаты в карманах. Шорох воды под лапами и сердцебиение в ушах — единственное, что он сейчас слышит. А Шастун остаётся в машине. Смотрит ему вслед сквозь мокрое стекло. И на пару секунд прижимает руку к стеклу. Как будто так можно дотянуться до того, кто уже ушёл. Дурак. * Арсений не должен был здесь быть. Время — двадцать два ноль ноль. Адрес — личная квартира Антона Шастуна.  Причина — отчёты. То есть… Ну… Отчёты у него действительно в лапах, только вот можно было и завтра… или скинуть в месенжер… или вообще просто сказать «доброй ночи» и лечь спать. Но он стоял, мялся, прижимая папку к груди, как школьник с дневником и двойкой. Он сам не понимал, зачем пришёл. Вернее, понимал. Но не хотел себе признаваться. Антон открыл дверь в полотенце. Влажные кудри, пахли чуть шампунем, чуть кофе, чуть… чем-то успокаивающем. — Принёс отчёты, — буркнул Арс и тут же хотел ударить себя по уху. Потому что звучало это как «я случайно оказался у тебя, проходил мимо, решил заночевать». А лис посмотрел на него прищуренно, слишком хорошо считывая весь нервный подтекст, и… отступил вглубь квартиры, кивнув: — Проходи, я как раз кофе поставил. Арс шмыгнул внутрь, чуть задевая плечом дверной косяк, и обомлел. Тут было… слишком уютно. Не как у холостяка. Мягкий свет, полки с книгами, в углу кресло с пледом, над которым явно кто-то засыпал не раз. Кухня — маленькая, но аккуратная, будто кто-то тут реально готовит! Антон вернулся с двумя кружками, в домашней рубашке, которая была расстёгнута на пару пуговиц. Сел напротив, на табурет.  Лапа к лапе — близко. Смотрел молча. — Ты всегда… так живёшь? — спросил Арс, будто чужим голосом. — А как? — чуть усмехнулся Антон. Потом посмотрел пристально. — Арс, ты ж не за отчётами пришёл. И всё. Всё поплыло. Он не знал, кто к кому потянулся первым. Возможно, одновременно. Просто потянулись — и остановились на миллиметре. Взгляд в взгляд. Дыхание в дыхание. Грудь к груди. — Я… — прошептал Арс. — Не знаю. Просто… — Зайчонок, — сказал Антон, так тихо, будто его голос провалился в подушку. — Можно? И Арс кивнул. * Когда тепло лап сменилось влажным прикосновением мордочки — Арс даже не удивился. Не испугался, не отпрянул. Только всхлипнул тихо, выгнувшись навстречу, когда лисовый парень, с пушистым хвостом, и мягкой шерстью — скользнул ниже и коснулся его языком. Осторожно, будто спрашивая. А потом увереннее. И заяц сдался. Лапки соскользнули с плеч, упали в подушки. Уши дрожали, прижатые, глаза были полузакрыты. Он не мог думать. Не хотел. Он дышал — тяжело, с перебоями, и звук собственного голоса казался ему чужим. — Там… пожалуйста… пожалуйста, там… Лис знал, куда. Знал, как. Язык был горячим и терпеливым, как будто вылизывал не просто тело — а страх, неуверенность, всё то, что мешало Арсу дышать впрямую. И когда лапы снова легли на его бёдра — большие, мягкие, уверенные — Арс не выдержал. Словно оборвалось что-то. Он кончил — внезапно, ярко, сдавленно, зарывшись носом в подушку и выдохнув как раненый. Как будто это был не просто оргазм, а отпускание. Как будто в первый раз в жизни кто-то достал до него — целиком * Утром пахло кофе. И чем-то ещё — холодным, неуютным. Арсений с трудом нашёл свою рубашку: она валялась на полу, между диваном и креслом, растянутая и скомканная. Блядь. Он одевался медленно, будто тянул время. Но это ничего не меняло. Антон лежал на диване, в пледе, с взъерошенной шерстью, с подушкой, прилипшей к уху. Дышал ровно, будто спал. Хотя уши шевелились, когда Арс подходил к двери. Он знал, что тот не спит. — Я… отчёты оставил на столе, — сказал Арс, почти шёпотом. Никакой реакции. Он стоял у двери с полминуты. Ждал, что лис поднимется, что скажет: «Останься», или хотя бы фыркнет. Но — тишина. И тогда Арсений ушёл. * Он слышал много истории. Как хищники «развлекаются» — особенно с теми, кто поменьше, почувствительнее, посмешнее. И послабее. Но Арсений себя слабым не считает. Он сильный, а еще высокий. Очень высокий, как для омеги, так и для зайца. Как после этого хищники — перестают здороваться. Как целуются, пока лапы не занемеют, а потом забывают как зовут «травоядного». Он никогда не думал, что станет героем одной из таких сказок. И не хотел… Но теперь поздно. — Я хищник. Я не должен хотеть… зайцев, — услышал он случайно, когда проходил мимо открытой двери служебной кухни. Голос был тихим, почти сдавленным. Знакомым. Слишком знакомым. Таким… Любимым, и родным. Он замер. Потом пошёл дальше. Антон имеет на это право. Они друг другу ничего не должны… Но уши предательски сжались. Сердце — тоже. На службе он больше не смеялся. Не с ним, по крайней мере. Антон пытался — чуть-чуть. Бросал фразы вроде: — Ушки вниз — ты грустишь? Или: — Если что, я могу почухать, бесплатно. Арсений молчал. Улыбался в ответ другим. Работал с другими. Брал смены, ночные, дежурства, отчёты, всё. Только бы не пересекаться. Иногда, правда, смотрел на фотографии, ещё с первого патруля. Где он злой, с топорщащимися ушами, а Антон смеётся. Там они ещё были почти напарниками… Антон закрыл за собой дверь и прислонился к ней спиной, как будто кто-то мог ворваться и вырвать это из его лап. Тихо щёлкнул замок. На всякий случай. В лапе — мягкая ткань. Тот самый шарф, серо-зелёный, с торчащей ниткой у края, где Арс, кажется, когда-то зацепился за ручку машины. Он тогда рассмеялся, а Антон в ответ. Теперь он смеяться не мог. Он медленно поднёс ткань к лицу и вдохнул.  Пахло дождём. Гелем для душа, которым Арс пользовался — сладким, но не приторным, и мятным. Пахло шерстью, хотя Арсений чаще носил его в человеческом обличье. Пахло страхом, который тот пытался прятать — и прятал почти успешно. И любовью, наверное. Если любовь вообще может пахнуть. Не может конечно, это все фигня. Антон выдохнул. Он сам всё сломал. Он видел, как Арс проходил мимо. Как вжимал уши, не отвечая на его слова. Как хватался за любое задание, лишь бы уйти — подальше, с кем угодно, только не с ним. И не потому что было стыдно — нет. Потому что ему сделали больно. Потому что кто-то — кто-то, у кого рыжая (в случае с Антоном русая) морда и слишком уверенные лапы — дал почувствовать близость, а потом сделал вид, что это был просто один из инстинктов. А это не был инстинкт. Для Антона — не был. Он не знал, как об этом говорить. Как объяснить, что вся эта мягкость — не случайность, не забава, не «поматросил и бросил». Что всё началось не с того момента, как Арс прижался к нему под пледом. А с первого «ты чего, лисёнок», с первой злости, с первой трясущейся лапы. С первых ушей, что дрожали от стыда и гордости одновременно. Он держал шарф у губ и закрывал глаза. Он хотел, чтобы этот запах остался с ним навсегда. Хотя бы так… * «Я хищник. Я не должен хотеть зайцев», — сказал он тогда. Сказал. Урод. Он и правда думал, что это защитит их обоих. Что если скажет — Арс уйдёт и не будет страдать. А получилось, что страдали оба. Просто по разному. Арс — молча, работая, в отстранённости. А он — с этим шарфом в лапах, с пустым домом, где всё пахнет не тем. С глазами, которые ищут ушастого каждый раз, как скрипнет дверь участка. Он положил шарф себе на плечи. Сел за стол и закрыл лицо руками. Любовь — она кусучая. И неважно, какого ты вида, вторичного пола, ориентации (север, я хочу чтобы ты верил). Когда тебе больше не с кем делить молчание в машине, когда никто не говорит «Лисёныш» — это не просто одиночество. Это как будто часть тебя с кем-то ушла. Он всё ещё хотел. Даже сильнее. Хотя, даже больше боялся. * В участке гудело, как в улье. Все говорили наперебой — кто-то вслух, кто-то шёпотом, кто-то почти с восторгом: — …один погнался! Один! — Ты прикинь, с крыши спрыгнул, как бешеный… — Без подмоги, дурак! — Говорят, чуть не подстрелили! Арсений стоял у кофемашины с пластиковым стаканчиком в лапах. Кофе стыл, руки дрожали. — Кто? — спросил он глухо. — А ты не слышал? — Феликс, молодой гепард из соседнего отделения, даже не сразу понял, что с Арсом не до шуток. — Шастун! Твоего лиса унесло! Погоня, стрельба, всё как в кино. Вроде как подозреваемого догнал. Но… его теперь под раздачу. Протокол же нарушен. Зрение поплыло. Стакан почти выскользнул из лап. Лёгкий запах кофе показался внезапно тошнотворным. — Где он? — В кабинете у шефа. Там крик стоит — мама дорогая! И правда — сверху доносился глухой крик, тяжёлые шаги, будто кто-то ломал мебель. Арс шагнул вперёд, но его кто-то осторожно остановил. — Не лезь сейчас. Его, может, отстранят. Серьёзно всё. — Зачем он это сделал?.. — выдохнул заяц. Никто не ответил. * Через полчаса объявили собрание. Шеф сам вызвал всех в общий зал. Сказав «Будет объявление по поводу сегодняшней самодеятельности».  Арсений стоял в углу, с опущенными ушами, среди других сотрудников. Все переглядывались. Волк, кто-то сказал. Волки не теряют контроль. Не нарушают протокол. Но Антон вошёл в комнату спокойно. В форме, с зализанным вихром, только ухо одно чуть подрагивало — едва заметно. Он встал перед всеми и достал свернутую бумагу. — Я знаю, что нарушил протокол, — начал он. Голос ровный, но Арс слышал — он выучил это вслух. — И готов понести наказание. Но… Он поднял глаза. Прямо на Арса. — Если выбирать между значком и Арсением Поповым… — он замолчал. Сделал шаг вперёд. — Я выбираю Арса. Потому что без значка я, может, как-то проживу. А без него — нет. В комнате стало так тихо, что слышно было, как у кого-то капает ручка. Кто-то выдохнул. Кто-то рявкнул, но никто не вмешался. Арсений шагнул вперёд. Он не думал. Не взвешивал. Просто бежал. Морда в слезах, уши дрожат, сердце в лапах. И — при всех. Прямо в морду. Поцеловал. — Дурак. Дурак. Дурак ты, Шастун, — прошептал он, вцепившись лапами в грудь формы. — Я чуть с ума не сошёл… Антон обнял его. Сильно, будто боялся, что тот снова исчезнет. — Прости, что не сказал… Ты для меня всё. Где-то в углу, скромно и очень старательно, начал хлопать крот-секретарь. Один. Потом кто-то присоединился. А потом — почти все. Шеф только буркнул: — Но чтоб последний раз, Антон! Я ведь, чёрт возьми, я за вас всех отвечаю. Арсений уткнулся носом в его шею и прошептал: — Идиот. — Твой идиот, — хрипло выдохнул Антон. — И даже лапы от тебя не уберу. * Беременность случилась как-то… по-тихому. Сначала Арс списывал всё на усталость: кружится голова, еда пахнет странно, сон тянет как в яму. Потом — подозрения. А потом — тест. Положительный. Он сидел с ним на краю ванной, вцепившись в пластиковую полоску так, будто мог отмотать время назад силой взгляда. — Чёрт, — выдохнул он, глядя в зеркало. — Ч-чёрт. Чёрт-чёрт-чёрт. На кухне булькало что-то ароматное. Лис варил бульон. Арс зажмурился. Потянул носом — и его вывернуло прямо в раковину. Пиздец. * Антон узнал об этом… не сразу. Арс тянул почти неделю, ходил с глазами как у совы (как у зайца), путал протоколы, забывал ключи от машины и один раз чуть не назвал начальника на ты. А потом — всё же рассказал. В лифте, между третьим и четвёртым этажом, вцепившись в его рукав: — Ты будешь… папой. Антон стоял в тишине. Только лифт гудел. — Я не просил. Я сам справлюсь. Не надо… — Молчи, — сказал Шастун, — Просто молчи, Арс. Он смотрел на него так, что зайцу стало страшно — не за себя, а за него. Как будто у лиса в голове щёлкнуло что-то большое, несдерживаемое. Как будто мир перед ним треснул, и сквозь эту трещину прорвалось: любовь, паника, счастье, страх. — Ты будешь… — повторил Арс, уже тише. — Будешь? Антон обнял его. Молча, крепко, так, что заячьи уши прижались к его груди и услышали всё: сердце билось бешено. А лапа гладко легла на затылок. — Конечно буду, — выдохнул он в макушку. — Зайчонок, ты что, дурак? Конечно буду. * С тех пор Шастун будто с катушек слетел — но в хорошем смысле. Он читал про зайцев всё: статьи, форумы, что-то на лисьем языке, что-то на заячьем. Он заказывал подушки с охлаждением, пледы с подогревом, выбирал корм с составом, подходящим для «млекопитающих в интересном положении». Он запирался в ванной с книгой «Сезон гнездования: от ушей до хвоста» и читал вслух, с выражением. — Тут написано, что тебе может хотеться грызть деревянные предметы, — серьёзно сообщал он, держа в лапе зубочистку. — Арс, только скажи. Я куплю тебе ветку. Арс закатывал глаза и уходил в спальню, но потом прижимался спиной к Антону, бормоча: — Принеси яблоко. Нет, грушу. Нет, и то и то. И печенье. И не разговаривай со мной сейчас. Антон приносил всё. И молча обнимал, когда Арса вдруг пробивало на слёзы. * Однажды вечером, когда с неба мягко валил снег, а камин потрескивал уютно, Арс сидел на диване с поджатыми лапами и щёлкал семечки, глядя на огонь. Хвост торчал из-под пледа. — У тебя ушки дрожат, — заметил Антон, опускаясь рядом. — Это нормально, — буркнул Арс. — Я волнуюсь. — О чём? — Вдруг я буду… говном-папой. — Не будешь, — сказал Шастун уверенно. — У тебя вон семечки идеально по тарелке выстроены. А у меня, когда я волнуюсь, лапы из задницы растут. Это ты будешь хорошим. Арс фыркнул. — Это ты меня просто любишь. — Конечно люблю. А как иначе, если ты у меня весь — вот такой… — он ткнул носом в плечо, — мягкий, пушистый и беременный. Арс засопел. — Не называй меня «беременный». — Ладно. Назову «мой». Пойдёт? — …Пойдёт. * Когда ночью Арс проснулся — живот чуть ныл, сбоку было пусто. Он подул в уши, зарычал почти сердито: — Шастун? Из кухни донёсся возня. — Я тут! Варю тебе компот! Не нервничай! Сейчас принесу! — Но я не хочу компот… — …Ты же ночью говорил: «Я хочу компот, чтоб без сахара и с мятой»! — Я передумал! Я хочу печенье! И чтоб ты гладил уши! — Уже бегу, зайчонок! И правда — примчался. С пледом, с печеньем, с теплом в лапах и глупейшей влюблённой рожей. Арс уткнулся лбом ему в плечо и пробормотал сквозь кусочек: — Если ты хоть раз скажешь кому-то, как я пищал, когда ты мне уши чесал — я тебя укушу. — Только за ушко, зайка, ладно? Только за ушко. * Ночь была тихой, возможно даже слишком тихой. Антон ворочался во сне, подложив лапу под подушку, мурлыкал что-то неразборчивое, пока Арс лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. В груди что-то грызло. Нет, не грызло — горело. Мелко, тревожно, исподтишка. Он сжал плед, поджал лапы и прошептал: — Анто-он… Тот только фыркнул и повернулся, навалившись на него всем телом — тёплым, тяжёлым, безопасным. Безопасным? Арс резко вдохнул носом. Нет, нет, нет. Никакой он не безопасный. Он — лис. Хищник. Сильный, быстрый, инстинктивный. Он, заяц, спит в одной постели с тем, кто природой создан быть угрозой. А теперь ещё и ребёнка носит от него. Троих. Боже! Он чувствовал, как колотится сердце. Сначала медленно, потом быстрее. Уши прижались, под пледом стало душно. Он аккуратно, почти беззвучно выбрался из объятий Антона, встал и вышел на кухню. Просто воды. Просто подышать. Он сел у стола, уткнулся мордой в лапы — и расплакался. Тихо, с дрожью у хвоста и ноющим животом. Плакал, потому что стало страшно. Потому что вдруг вспомнил тот дурацкий документальный фильм, где хищник сорвался. Потому что в школе рассказывали ужастики, что один волк ел свою травоядную пару. Потому что однажды на патруле он видел, как старая газель обвинила в воровстве медведя только из-за того что тот хищник. Потому что был зайцем. А это — значит помнить, как бегать, и как убегать. — Арс? — голос за спиной, хрипловатый, сонный. Он не повернулся, только плотнее обнял себя. — Арсенька, что случилось? — Я боюсь… — хрипло прошептал он, и сердце стукнуло громче, как будто не ожидал, что скажет вслух. — Я боюсь, Антон… Тот подошёл, сел рядом на пол, ткнулся носом в плечо. — Чего ты боишься, родной? — Ты лис. — Это не новость, — осторожно пошутил Шастун, но быстро понял, что не то. — Подожди, ты… Ты боишься меня? Арсений не ответил. И этого молчания было достаточно. — Маленький… — голос стал почти шёпотом. — Зайчонок мой… Ты думаешь, я тебя съем? — Нет! — воскликнул Арс. — Ну… да. Ну… Я не думаю-думаю, просто… Иногда ночью… мысли… Это не ты! Это… Это в голове! Вдруг ты сорвёшься? Вдруг сработает инстинкт? Вдруг мы разругаемся, и ты… а потом дети… они тоже наполовину хищники… А я… а я не знаю, какие они будут! Он всё сказал на одном дыхании, почти всхлипывая. Антон смотрел на него в тишине, глядя, как дрожат уши, как лапы стискивают край рубашки, как в глазах — ужас, как у крольчонка (а он никакой не кроль, он заяц) под громом. Шастун медленно протянул лапу. Касание — мягкое, тёплое, родное. — Последний инцидент, когда хищник сожрал кого-то, был в шестьдесят третьем году, — спокойно сказал он. — У нас с тех пор союз, мы с тобой работаем в одной системе, у нас общие законы. Я проходил тесты, курсы контроля инстинктов, у меня справка, что я абсолютно адекватный и безопасный даже когда злюсь. Я не могу причинить вред безумно своему… любимому зайцу. Даже если ты меня разозлишь.  Он взял его лапу, и поцеловал. — Арсюш, я не ем зайцев, знаешь? Я тебя вообще-то целую, люблю тебя, глажу тебе уши, когда тебе плохо. Ты думаешь что все ради того чтобы тебя съесть?  — Но ты мог бы… — почти шёпотом. — В теории, ты бы меня тоже мог съесть. — выдохнул Антон, с грустью и нежностью. — Я тебя в теории, могу съесть, родной… Но только если ты очень попросишь. Заяц всхлипнул и засмеялся сквозь нос, и потом уткнулся в грудь и обнял крепко-крепко. Антон гладил его по спине, по ушам, по тонкой полоске вдоль позвоночника, шепча: — Я твой, навсегда, и ты мой. Никакая природа нам не указ. — Даже если я проснусь в панике и буду грызть морковь? — Особенно тогда. — Даже если дети будут с клыками и грызть мебель? — Главное — не друг друга, а мебель купим новую. Арсений вздохнул, глубоко и ровно. — Тогда всё в порядке. Только… не отходи от меня сегодня. — Ни на шаг. * Шастун оказался не просто нормальным — он оказался единственным. Тем, от кого дрожат уши, даже через годы. Тем, кто говорит «Зайчонок» так, будто они все еще молоды, с кем можно построить дом в лесу — не чтобы спрятаться, а чтобы наконец жить. Дом — да, современный… С террасой, с огромными окнами, чтобы солнечные зайчики (особенно один определенный) по утрам прыгали по полу, а в окна влетал запах хвои. С подогреваемым полом — по настоянию Антона: «Маленький, у тебя же лапки мёрзнут». Главное что весь этот уют — не ради эстетики, а чтобы всегда был угол, где можно свернуться клубком вдвоём и молчать, потому что тишина тут — безопасная. А сейчас заяц вытирает лапы о фартук, возится с печеньем. В комнате летают три лисенка-зайчонка: одно ушастое и дерзкое, с глазами как у Антона и характером как у Арса. Второе — пушистое, всё время с книжкой, хмурится, если кто-то говорит «короче». Третье — грызёт всё, что не прибито, и даже то, что прибито… Арсений говорит он зубы точит, и он в детстве тоже так делал. Лис, растянувшись в кресле у окна, листал что-то на планшете. Взгляд был рассеянный, ленивый, но при этом на Арса — всегда краем глаза, как будто охраняет.  — Па-а-ап… — тянет вдруг младший, влезая к нему на колени. — Пап, можно спросить? — Уже спрашиваешь, малыш, — зевает Антон, отложив планшет. Подхватывает зайчонка, сажает поудобнее, отряхивает от печенья. — Что там у тебя, снова загадка? — Нет… — малыш морщит лоб. — А ты правда съел тех, кто папу Арса обижал? Тишина сначала звенит. Арс, застыв, поворачивается с противнем в лапах. Антон — не моргает, только слегка приподнимает бровь. Младший смотрит на него снизу вверх с такой серьезностью, что трудно не поверить, будто на кону — сама правда жизни. — Кто тебе это сказал? — осторожно спрашивает Арс. — Никто! Я сам… придумал…Ну… ты ж большой. Сильный. Хищник же, значит, мог! Антон медленно выдыхает. Кладёт лапу на спину ребёнка, чуть прижимает к себе. — Слушай… ну… фигурально, может, и «съел», — говорит он с натяжкой. — Типа… наказал, и не дал в обиду. А по-настоящему — нет, конечно, я никого не ем. Уже. — Улыбается. — Почти. — А что такое «фигуральна»? — Это когда не буквально, — вмешивается Арс, сдерживая смешок. Ставит печенье на поднос. Подходит ближе. — Это когда папа был очень злой и сделал «ррр», но потом понял, что лучше не рычать, а разговаривать. — Или целоваться, — вставляет Антон и тянет его за фартук. Арс краснеет и отворачивается. — Пап, ну правда! Ты их хотя бы немножечко напугал? Чтобы они больше никогда-никогда? — Напугал, — кивает Антон, уже серьёзно. — Так, что теперь в кусты писаются при слове «зайка». Ребёнок хихикает, довольный. Обнимает лиса за шею, тычется носом в грудь. Арс опускается рядом, и его лапа касается их обоих — и это так просто, так правильно, будто так было всегда. — А почему ты так сильно защищал папу Арса? — спрашивает ребёнок, уже сонно. Антон смотрит на него, потом на Арса. — Потому что папа Арс — это моё всё. Потому что я его люблю, и потому что никто, никто, не имеет права обижать тех, кого я люблю. Малыш кивает, зевает и бурчит: — Надо чтоб все лисы были такие, а то мне в садике один сказал, что зайцы — это просто еда… — Так, как его зовут? — хмурится Антон, притворно рыкнув. — Где живёт? У нас есть адрес? — Аааа! — визжит малыш от смеха. — Ты же сказал, что никого не кушал! — Ну… фигурально, малыш. Фигурально… И они смеются, все пятеро. Под лампой, под пледом, под печеньем на тарелке. А где-то в лесу гаснет последний луч, и в домике становится тепло не от отопления, а от тех, кто вместе. * Антон аккуратно провёл пальцами по мягкой шерстке Арса — чуть ниже уха, где пушок был особенно нежным. Заяц вздрогнул и тихо издал довольный смешок: — Ннн… хи-хи… — словно улыбка в звуках. Арс слегка подёргал носиком, дыхание стало ровнее, но всё равно звучало смешливо — «пфф…» — как будто он пытался скрыть радость. Антон улыбнулся и продолжил ласкать, ощущая, как маленький заячий мир вокруг них становится тише и теплее. — Фь-фь… — тихий вздох, который вырвался из Арса, был как признание в том, что именно так — здесь, рядом с Антоном — ему по-настоящему хорошо. Он прижался чуть ближе, и в этом простом прикосновении было столько нежности, что никакая беда им была не страшна.