Мелодия

Тихо потрескивал догорающий вечер вместе с остатками небольшого костра, окруженного старыми лавочками с облупленной краской. Макс молчал, лениво перебирая пальцами по струнам гитары и глядя в мрачно-синий небосвод, выглядывая только зарождающиеся там звездочки, подмигивающими ему белыми крапинками. Гитара отзывалась ему ласковой мелодией, похожей на неторопливый разговор: она рассказывала и рассказывала, пока двигались его пальцы, а он слушал, внимательно так, напрягая слух. Все деревенские после дневной ругани успели разойтись по своим домам и теперь наверняка готовились ко сну. Из открытого окна донесся детский, звонкий голос: «Ба, ну еще одну серию! Ну пожалуйста-пожалуйста!», заставивший легонько усмехнуться и хлопнуть по струнам, призывая к тишине. Воздух застыл; послышалось звонкое трещание насекомых из кустов; от ближайшего колодца мелодично квакали лягушки, временами лениво спрыгивая в воду. Было хорошо. Мирно. Но скоро нужно будет вернуться к их лагерю… — Ты чего тут? — раздался полунасмешливый голос, и Макс наконец опустил голову, растянув рот в улыбке от вида приближающегося Ромы. Тот был растрепанный, испачканный в чем-то, но довольный, как слон. Волосы взъерошены, падают на лоб, и он то и дело их встряхивает, негромко посмеиваясь. — Наши уже собираются, а ты тут еще торчишь. Комары не кусают? — Кого, меня? Не-е-е, я невкусный. — отозвался Шутов, подвинувшись в сторону на своей скамейке в жесте «садись, мол». Ильин от предложения не отказался, с тихим напыщенным кряхтением усевшись рядом и похлопав себя по коленям. — А ты чего? Я думал ты куриц пошел гонять. — Ой ну тебя… — отмахнулся Рома, вызвав звонкий смех. Вновь образовалась тишина; парни сидели и думали, каждый о чем-то своем, но это спокойствие, пускай и мнимое, их объединяло. Они не пересекались взглядами, не пытались соприкоснуться, и все равно чувствовали связь. Ильин наконец заговорил вновь. — Сыграй что-нибудь. — Тебе обычно не нравится. — А сейчас нравится. Играй давай, Шуст, не беси. И Макс действительно заиграл. Сначала негромко, пробуя ноты на вкус, а позже все увереннее и увереннее, наполняя собой пространство. Эта музыка не была столь же веселой и заводящей, какой обычно она у него и бывает: она была тягучая, медленная и всеобъемлющая. Шустов даже что-то мурлыкал в такт, неразборчиво правда, совсем тихо, но Ильин и не пытался прислушиваться. Было хорошо и так. В этих переборах струн отражалась вся тоска, вся тревога, которую невозможно было выразить словами, которая скрывалась за нервными смешками и тревожными переглядами между членами команды. Напряжение, висевшее изо дня в день увеличивалось в размерах как пожары, бесконечные, мучительные пожары, но о нем никто не желал говорить вслух. Ведь, кажется, если игнорировать проблему, она должна исчезнуть, правда? К тому же кому не страшно в наше-то время… И Ильин слышал все эти слова в протяжных, как плач, нотах. Мелодия смолкла нескоро, и они еще долго сидели-сидели-сидели, глядя куда-то далеко. А после Рома повернулся и легонько поцеловал его в уголок рта, приободряюще похлопав по спине. — Пошли уже, музыкант. Нас заждались.