Божество в клетке

И вот же постепенно настало лето, но учёба, как обычно, продолжала идти, ведь в Японии летние каникулы наступают лишь в августе, да и то длятся не особо много. Солнце с каждым днём поднималось всё выше, воздух становился тяжелее и влажнее, но студенческая жизнь текла по накатанной — лекции, семинары, лабораторные, бесконечная череда дней, похожих один на другой. С каждым днём Акудзи в роли Какурэ понимал всё больше, что первый курс будет для него не сильно информативным — большинство вещей, которые ему говорили на парах и лекциях, он уже сам успел изучить при помощи своих источников, вычитывая научные журналы и монографии ночами напролёт. Но всё же он знал, что на втором или третьем курсе уже появятся предметы, связанные с причудами, что давало ему некоторую надежду — слабый огонёк в конце туннеля повторяющейся рутины. А пока он решил продолжать заниматься, чтобы не терять свои навыки, пока будет ждать момента, когда они наконец будут изучать всё, что связано с причудами. Также была ещё кое-какая довольно странная причина для него, чтобы оставаться — почему-то его тянуло к этой девчонке Фуюми. Это чувство было сродни тому, как мотылька тянет к пламени — необъяснимо, иррационально, но непреодолимо. Он сам не мог понять, в чём истинная причина, но он пытался оправдывать это тем, что она просто для него как странный объект, который следует изучить, как новый химический элемент или неизвестная реакция. Но было ли это больше, чем оправданием, или же ему просто подсознательно нравилось то, как о нём заботились, как на него смотрели без осуждения и ожиданий? Считайте как хотите. Сам Акудзи предпочитал не копать так глубоко — там было слишком темно и больно. В один из дней Какурэ решил сам прийти в педагогический корпус, чтобы посмотреть, как там всё обустроено, да и вообще взглянуть на то, где обычно Фуюми находится, чтобы в случае чего он знал, как её найти. Коридоры педагогического факультета отличались от его родного химического — здесь было больше зелени в углах, больше плакатов с детскими рисунками, больше жизни, что ли. В этот момент он увидел, как Фуюми общалась с двумя студентами — одной девушкой и парнем. В довольно быстрое время Фуюми заметила Какурэ и тут же помахала ему, её лицо осветилось той самой тёплой улыбкой, которая уже стала для него привычной. — Эй, доброе утро, Какурэ! — воскликнула Фуюми, как бы приглашая его присоединиться к ним. Её голос эхом разнёсся по коридору, привлекая внимание нескольких проходящих мимо студентов. Он не ожидал, что она так сделает, но всё же подумал, что ему будет не вредно познакомиться ещё с кем-нибудь из университета, чтобы иметь ещё источники информации, ведь Фуюми, очевидно, знала не абсолютно всё. Чем больше людей, тем больше информации можно добиться — так считал Какурэ, выстраивая в голове логическую цепочку полезности такого знакомства. Он подошёл к ним, и Фуюми, схватив его за руку — её пальцы были привычно холодными, — начала говорить. — А это мой друг Какурэ, тот самый, о котором я говорила недавно! — заявила она, когда тот, в свою очередь, даже слегка удивился, что она назвала его другом. Слово упало в сознание, как камень в стоячую воду, расходясь кругами недоумения. Ему казалось, что она уже излишне быстро приняла его в свой круг общения, и он был даже слегка смущён этим. Всё же друзей у него до этого не было — только члены мафии, только слуги, только Тобивата, которого он и человеком-то не считал, — так что для него было непривычно, когда его называли другом. Те двое, которые стояли рядом, слегка ахнули, и их лица выразили неподдельный интерес. — Ооо, а ты тот самый талантливый биохимик? Это довольно круто… Я Михо Фукуи, а это мой брат Кейто Фукуи, — сказала та девушка мягким голосом, похожим на журчание ручья, когда тот парень, Кейто, лишь слегка ухмыльнулся, оценивающе оглядывая Какурэ с ног до головы. — Мы довольно многое о тебе слышали от Фуюми, ты, видно, довольно классный. Будем знакомы, чел, я ведь тоже своего рода будущий химик, просто преподаватель, — парень вёл себя более развязно, его поза была расслабленной, почти небрежной, а девушка чуть спокойнее, её руки были сложены перед собой в аккуратном жесте. Какурэ на все их слова лишь слегка кивнул, сохраняя свою обычную сдержанность. — Приятно познакомиться. Какурэ Хенсин, — он решил быть краток на данный момент, не вдаваясь в лишние детали.

---

Прошло ещё несколько дней, и всё ещё оставался вопрос: а что по поводу того, что увидел Какурэ в прошлый раз? Мысли о той встрече в лесу не отпускали его, возвращаясь снова и снова, как навязчивый мотив. Стоит ли ему говорить с Фуюми об этом? Всё же Какурэ был заинтересован в этой теме довольно сильно — его научный ум требовал объяснений, требовал заполнить пробелы в картине мира. В этот же день он решил уйти чуть раньше, чем обычно, чтобы пойти с Фуюми вместе. Она планировала пойти на смену в бар. Он увидел, что она вышла из университета — её бело-красная макушка мелькнула в дверях — и тут же догнал её и по пути вскрикнул: — Слушай, Фуюми-сэмпай, может… я тебя провожу? — с лёгкой паузой выкрикнул он, глядя на неё своими зелёными глазами, в которых читалась непривычная для него неуверенность. Фуюми остановилась и посмотрела на него, лишь моргая. Её ресницы взметнулись вверх, вниз, вверх, вниз — она явно не ожидала такого предложения. Он до этого не предлагал ей вместе пойти до бара, но внутренне она пожала плечами и кивнула ему, принимая неожиданную компанию. — Я не против, друг ты мой, — слегка ухмыльнувшись, ответила Фуюми, когда продолжила идти. Её ухмылка была тёплой, почти домашней. Какурэ начал идти сбоку от Фуюми, на улице было довольно людно, но не так чтобы было сложно разговаривать. Люди сновали мимо них — спешащие по делам офисные работники, студенты с рюкзаками, пожилые пары, — но они были словно в своём собственном пузыре. На улице ещё не было темно, но некоторые вывески на улицах уже начали зажигаться, предвещая скорое потемнение — неон загорался жёлтым, красным, синим, разгоняя сумерки. Какурэ решил особо не играть с предлогами и спросить сразу, пока решимость не угасла: — Слушай, Фуюми-сэмпай, твоя фамилия Ито? Фуюми от шока остановилась на месте, будто наткнулась на невидимую стену, и она впала в явный ступор. Её лицо на мгновение потеряло всякое выражение, став похожим на белую маску. Она поняла, что, видимо, он как-то увидел её и Акихико вместе и, возможно, даже услышал её обращение. Она начала немного переживать, и по её лицу потёк холодный пот — мелкие капельки выступили на лбу, на висках, — когда она пыталась придумать, что ответить. Мысли в её голове метались, как птицы в клетке. Какурэ подумал, что она просто боится признаваться в том, что она дочь злодея, но на самом деле проблема была в другом — в том, что он даже не представлял, насколько всё сложнее. Какурэ в этот же момент тоже остановился и решил сказать ей тихо, почти шёпотом, чтобы не привлекать внимание прохожих: — Фуюми-сэмпай… мне плевать, кто твой отец, я же ведь тебе говорил до этого. Мне важно, какой ты человек, а спрашиваю я обо всём лишь ради любопытства… — Какурэ говорил с лёгкими паузами и заминками, он особо речи не готовил, и, очевидно, в таком неловком разговоре не могло быть и слова о том, чтобы всё прошло гладко. Слова спотыкались друг о друга, выходили коряво, но искренне. Фуюми в один момент вздохнула — глубоко, протяжно, будто сбрасывая с плеч тяжелый груз — и поправила очки двумя пальцами. Стёкла блеснули в свете уличного фонаря, на мгновение скрыв её глаза. Всё же она решила воспользоваться этим, и вновь улыбка натянулась на её лицо, как знакомая маска, прежде чем она взяла его за руку, и Какурэ слегка вздрогнул от неожиданности — тепло её пальцев было неожиданным контрастом с их обычным холодом. — Ты… удивительно ненапряжный человек… ты всегда смотришь на того, с кем говоришь, а не на того, чьи корни он имеет… я рада этому… ты не представляешь, как таких людей мало… — Фуюми говорила, порой вздыхая, но сохраняя улыбку на лице. В её голосе слышалась усталость — глубокая, давняя, привычная, — но и благодарность тоже. Какурэ ещё даже подозревать не мог, как он ошибался. Он думал, что знает правду, но правда была где-то совсем в другой стороне. Какурэ не знал, что ответить на её слова. В одной мере его даже не удивили последние её слова — ведь он и сам с этим сталкивался. Когда в роли Акудзи его не воспринимали ничем большим, чем «наследником мафии», за его спиной всегда шептались, на него всегда смотрели сквозь призму его фамилии. Ведь именно по этой причине он и встал на роль Какурэ — чтобы хоть раз в жизни быть просто человеком, а не ярлыком. И сейчас он видел, что Фуюми такая же, как он. Она тоже скрывает свои корни, лишь бы жить спокойно и без лишнего внимания, лишь бы её видели, а не её происхождение. — Удивительно, как мы похожи… — подумал про себя Какурэ, но тут же покачал головой, отгоняя эту мысль. Нет, нет и ни в коем случае нет. Эта девчонка не знает и половины того, через что он прошёл, наверняка это так. С чего бы ему считать, что они в одной лодке? Наверняка ведь у неё судьба сложилась более лучшим образом, чем у него, ведь иначе бы она не вела себя так… так легко, так открыто, так… по-человечески. Но Какурэ просто не хотел открывать глаза на реальную ситуацию. Ведь проще сказать, что во всём виновато его прошлое, нежели сказать: «Люди бывают разные, и у них разные реакции на травмы». Ведь если бы все одинаково реагировали на травмы, то братья одной семьи не разошлись бы разными путями. Да, чьи-то раны действительно оказываются глубже, чем чьи-либо ещё, и на их залечивание должны быть потрачены дополнительные силы. Но только вот не у всех они есть. Но всё же нужна и помощь других людей, несомненно. Лишь крайне малый процент людей может справиться с травмами без чьей-либо опоры, таких единицы. Но есть и люди, которые и с помощью других бороться не в состоянии. Можно ли таких винить? Тут уже ваш выбор. Главное, чтобы такие люди не вредили другим, ведь травмы агрессора — это их зона ответственности, но явно никак не их жертвы, в случае если жертва причастности к травме не имеет. Между Какурэ и Фуюми возникла довольно длинная пауза — несколько секунд, которые показались вечностью, наполненных только уличным шумом и дыханием двоих, — прежде чем Фуюми схватила руку Какурэ крепче и повела его идти вместе с ней… Тот даже слегка пискнул от неожиданности, звук вырвался сам собой, непроизвольно. — Пойдём же уже, а то чего на месте топчемся, опоздания не в моём вкусе, — надувшись, изъявила Фуюми, и в её голосе снова появилась та привычная живость, которая, кажется, никогда не покидала её надолго. Какурэ тут же пришёл в себя и решил спросить последний вопрос, пока они не ушли слишком далеко: — Когда ты говорила, что посещаешь мать… — Какурэ ненадолго остановился, чтобы сформулировать предложение, подбирая слова, которые не ранили бы, и уже через несколько секунд продолжил… — …ты ведь ходишь в психбольницу, чтобы посетить и мать, и отца? Фуюми не остановила свой шаг, ведь вопрос уже не был неожиданным, и Фуюми знала, как ответить на него. Она продолжала идти, но её рука в его руке слегка сжалась — едва заметное движение, которое он всё же ощутил. — Да, я занимаюсь этим уже давно. Сейчас они уже скоро будут на пороге выписки, и я продолжаю поддерживать их в реабилитации, — на этот раз Фуюми говорила более чётко и без заминок, ровно, как о чём-то обыденном, хотя обыденного в этом не было ничего. Пальцы одной её руки хватались за её кардиган, теребя ткань, пока пальцы второй держались за руку Какурэ. Он ощущал холод её рук, пока шёл за ней, и в этом холоде было что-то странно успокаивающее. Какурэ никак не мог отрицать своего интереса — с какого возраста она их посещала, как всё так вышло? И ведь она говорила, что у неё есть братья. Какая ситуация с ними? Где они, почему не помогают? Множество вопросов роилось в голове Какурэ, как пчёлы в улье, но Фуюми решила пока отвести разговор от этой темы, чувствуя, что для одного дня достаточно откровений. — Эй, Какурэ-сан, видел ту новую серию сериала «Причудный ангел»? Как тебе? — спросила Фуюми, тут же переключившись, будто по щелчку пальцев. Её голос снова стал лёгким, беззаботным, словно и не было только что тяжёлого разговора. — Удивительно, как быстро… — подумал про себя Какурэ с лёгким вздохом, но всё же решив продолжить их прошлую тему позже, когда расставит всё в голове по полочкам и найдёт правильные слова.

---

И вот снова пришлось ему вернуться к себе домой, и снова он — Акудзи со своими уродливыми шрамами. Стены лаборатории встретили его привычной тишиной и запахом реактивов. Он довольно быстро прошёл в свою спальню, проигнорировав очередной вопрос Тобиваты о том, как прошёл день. Слова слуги повисли в воздухе, не получив ответа. В этот же момент его будто как магнит потянуло в сторону одного шкафчика, который он не открывал уже множество лет. Ноги сами понесли его туда, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, который он не мог объяснить. В шкафчике была одна ничем непримечательная коробка — старая, потёртая по углам, но всё ещё крепкая. В ней было одно яркое, но слегка поблёкшее голубое традиционное кимоно с белыми узорами под названием фурисодэ — это как свадебное платье невесты, символ чистой любви и надежды на счастливую жизнь. Ткань, когда-то сиявшая, теперь потускнела от времени, но всё ещё хранила тепло тех рук, которые касались её. Акудзи до сих пор помнил, как Рейко передал ему эту коробку. Тот день врезался в память, как острый нож входит в масло — чётко, необратимо, навсегда. — Храни это как можно дольше, Акудзи… когда-нибудь ты найдёшь кого-нибудь, кто будет близок твоей душе и с кем соединят небеса. Подари это избраннице своей… Это произошло буквально за неделю до его смерти, и эта коробка — единственное, что осталось от него. Всё остальное — фотографии, вещи, воспоминания — либо сгорело, либо было выброшено Ранмару, который не терпел напоминаний о брате. Акудзи никогда не верил, что произойдёт ситуация, где он бы воспользовался этим одеянием, но хранил его из уважения и памяти о единственном близком ему человеке. На этом же кимоно лежали буддийские чётки — Рейко был с ними практически всегда, и они были его неотъемлемым атрибутом. Звук, который ассоциировался у него с Рейко, был именно звон чёток — тихий, ритмичный, успокаивающий. Акудзи сгорбился над коробкой. Его тень упала на неё, накрывая своей темнотой. Единственный момент, когда Акудзи рыдал, был именно при смерти Рейко. Он помнил те слёзы — горячие, солёные, бесконечные, — которые текли по щекам, смешиваясь с кровью от рук Рейко. С тех пор ему казалось, будто любые слёзы уже не могли выйти из его глаз, будто он выплакал тогда из себя всё, опустошил этот сосуд до дна. Но никто тогда даже не подошёл. Никто не обнял, не сказал тёплых слов. Он был один, на коленях, рядом с телом единственного человека, который его любил. Акудзи сжал пальцами мягкую шёлковую ткань фурисодэ, которая словно таяла в его руках и расстилалась, как его воспоминания — такие же хрупкие, такие же нежные, такие же невозвратные. Это одеяние в прошлом принадлежало той самой жене Рейко, которую он так любил и потерял. В этот же момент в комнату внезапно вошёл Тобивата, который решил проверить дела своего господина, и, увидев эту коробку, тут же съёжился, словно ожидая удара. Его фигура в дверном проёме стала меньше, плечи опустились. — Господин Цукумо, Ранмару ведь приказал вам ещё давно избавиться от этой коробки…! — ДА ЗАТКНИСЬ ТЫ, К ЧЕРТУ! — внезапно вспылил Акудзи, и его крик эхом разнёсся по комнате, ударившись о стены и вернувшись обратно. Голос сорвался, в нём звучала такая боль, такая ярость, такое отчаяние, что, к счастью, при нём не было ничего, что он мог бы бросить — иначе полетело бы всё. В этот же момент Тобивата вышел, поняв его настроение. Дверь закрылась с тихим щелчком, и Акудзи остался один. Акудзи начал тяжело дышать от раздражения. Воздух входил и выходил со свистом, лёгкие работали, как кузнечные мехи. Кажется, что Акудзи часто излишне жесток с Тобиватой. Тобивата для него был горьким напоминанием о Ранмару, ведь именно под контролем Ранмару он находился всё детство, именно его приказы он слушал с самого начала. Акудзи знал, что именно Ранмару внушил Тобивате то, что суть его жизни в том, чтобы служить их семье, вытравив из мальчика всё человеческое, оставив только инструмент. Акудзи прекрасно понимал, что Тобивате всё это внушили, что он сам жертва, но от этого его ненависть не утихала, ведь как бы сам Акудзи ни пытался дать ему понять, что Ранмару им манипулировал, он не слушал, ведь ему самому было проще признать свою роль слуги, нежели быть выше каких-либо ролей и жить так, как он сам хочет. Проще быть вещью, чем человеком — иногда это правда так. Акудзи в этот же момент положил кимоно и чётки обратно в коробку и захлопнул шкафчик. Звук удара дерева о дерево прозвучал как выстрел. У него даже появилось желание приобрести к нему замок, но он знал, что Тобивата слишком покладист для того, чтобы пойти против приказа не выкидывать коробку. Эта покорность была одновременно и гарантией безопасности, и источником раздражения. Акудзи с вялостью встал с пола — колени хрустнули, мышцы затекли от долгого сидения в неудобной позе, — когда подошёл к кровати, и сразу лёг на неё. Да, он уже был в пижаме, обычно, когда он принимал сыворотку, он всегда был в пижаме, и когда превращался в Какурэ, надевал поверх другую одежду. Акудзи никогда не спал голым, ведь ему было отвратительно видеть свои шрамы. Даже случайный взгляд на собственное тело мог испортить настроение на весь день. Ему было бы предпочтительнее даже выжечь свой торс различными кислотами, чтобы химические ожоги были над его шрамами, перекрывая эту карту боли новой, своей собственной болью. До такой степени его воротило от своего собственного тела. Акудзи лёг на живот, уткнувшись лицом в подушку, прежде чем, постепенно закрывая глаза, приготовился ко сну. Тьма сомкнулась над ним, но даже во тьме он чувствовал свои шрамы — они горели, как клеймо.

---

И с рассветом солнца настал следующий день. Была суббота, и сегодня в университет было идти не надо. Солнце уже поднялось над горами, заливая лабораторию золотистым светом, который казался чужим в этом месте вечной ночи. И всё же на сегодня у Акудзи также были планы — ему нужно было идти на какое-то мероприятие. В прошлом он чаще всего на таких мероприятиях просто спал в своём не самом приятном виде, свернувшись калачиком в углу, но сегодня… он также будет спать, просто уже в более пригодном виде. Будто бы ему было дело до всей этой мишуры. Акудзи довольно быстро оделся, не смотря в зеркало, — он знал, что увидит там, и не хотел портить себе день раньше времени, — и лишь уже когда он был в костюме, он вышел посмотреть на себя. Он был в белой шёлковой рубашке, чёрном жилете без рукавов, галстуке, который он небрежно завязал, и брюках. Вид был… приемлемый. Достаточно, чтобы не привлекать лишнего внимания, но недостаточно, чтобы выглядеть как часть этой показушной толпы. Рядом с ним также стоял Тобивата, который ждал, сложив руки перед собой. — Разве мне не стоит завязать вам галстук… — Нет, — коротко прервал его Акудзи, даже не взглянув в его сторону, когда повернулся к тому самому шкафчику. Он присел на колени и достал ту самую коробку и взял те самые ярко алые чётки. Красные коралловые бусины скользнули между пальцев, знакомые, гладкие, тёплые от прикосновения. Акудзи не мог не признать, что чаще всего звон чёток успокаивал его, возвращая равновесие, и в этот день он решил взять их с собой — всё же то мероприятие, куда он собирался идти, было ему не по душе, и так он бы мог ощутить хоть какое-то спокойствие среди всего этого безумия. После, сжав чётки в руках, он повернулся к Тобивате, давая ему знак идти. Тобивата с лёгким вздохом открыл портал — в воздухе замерцала арка, за которой виднелся роскошный зал, — и они вошли в подземное роскошное здание. Вообще, родители Акудзи не сильно старались над конспирацией, но всё же им хватило мозгов оставить основную базу мафии в том же месте, где её сделал Ранмару, ведь тот в прошлом всё же был более продуманным, чем они. В зале было более 50 человек, и Акудзи даже ощущал духоту — воздух был спёртым, тяжёлым от парфюма и дыхания. В золотистом свете бумажных фонарей, расписанных киноварными драконами, зал дышал роскошью и непринуждённым весельем. Шёлковые панно с вышитыми карпами колыхались от лёгкого ветерка, струившегося через резные ширмы. Низкие столики из чёрного эбенового дерева были расставлены по краям зала, усыпанные чашами с сакэ и пиалами зелёного чая. Свет играл на лаковых поверхностях, отражаясь золотыми бликами. Гейши в кимоно цвета ночного неба, расшитого серебряными журавлями, скользили между членами клана, поднося закуски — румяные моти и нежные суши, выложенные на лаковых подносах. Их движения были отточены до совершенства, каждый жест выверен, каждая улыбка дозирована. В особенности внимание уделялось лидерам и высшим чинам клана. Громкий смех, звон бокалов, задорные напевы сямисэна — всё сливалось в единый праздничный гул. Воздух был густ от аромата сандаловых благовоний и сладковатого дыма курительных трубок. На резной токономе, где обычно покоился меч, теперь стояла диковинная клетка с белоснежным соколом — подарок от синдиката из Осаки. Птица гордо встряхивала перья, будто понимала, что стала центром всеобщего восхищения, и смотрела на людей своими жёлтыми глазами с холодным презрением. Здесь не было места угрозам — только звон монет в азартных играх, шёпот ставок и торжествующие возгласы тех, кому сегодня благоволила удача. Даже телохранители у дверей, обычно неподвижные, как каменные собаки-комаину, перемигивались, делясь шутками. В эту ночь клан праздновал новую победу — не в перестрелках, а в тонкой игре власти и денег. И каждый знал: такой пир до рассвета — лучшая награда за верность и лизоблюдство. Акудзи с явно усталым вздохом присел на кресло подальше от всех, когда рядом с ним стоял Тобивата. Кожа кресла была мягкой, почти ласковой, но Акудзи сидел на самом краю, не расслабляясь. Многие члены мафии обратили внимание на приход Акудзи — всё же многие его знали как некоего «целителя», того, кто спасал их жизни своими лекарствами. Но и от его прихода начали слегка перешёптываться, как ветер шелестит листвой перед грозой. — Постой, а это разве не те чётки, которые принадлежали Рейко Цукумо? Зачем господин Цукумо-младший взял их? — спросил тихо один из членов мафии с именем Минами Татео с причудой «черепашьей брони». Его низкий голос прозвучал как отдалённый гром. — Да чёрт бы его знал, в целом дело его, и лезть в это не обязательно, — тут же строго заявил Бунсеки, поправив очки и бросив на говорившего предупреждающий взгляд, но в этот же момент его перебил другой член мафии Докуко Шидо, молодой и любопытный, не знающий ещё всех табу этого места. — Эй, вы о том самом Рейко, который брат-близнец господина Ранмару? Я просто тут ещё не сильно долго и слышал о нем лишь по слухам. Это ведь его калечил его собственный брат, чтобы они были похожи? — Докуко-сан, вы слишком лезете не в своё дело. Ранмару действительно после того, как получал ранения, ставил такие же на Рейко. Но это закрытая тема, и тебе стоит унять свой пыл, — тут же заявил Бунсеки, который был вечным приверженцем правил и порядка, хранителем секретов, которые не должны покидать стен этого зала. Акудзи прекрасно слышал их перешёптывания, каждое слово врезалось в него, как нож, и от этого лишь активнее начал перебирать чётки в руках, лишь бы немного успокоиться. Бусины щёлкали друг о друга с тихим, ритмичным звуком — щёлк-щёлк-щёлк, — создавая свой собственный ритм, отдельный от шума праздника. Он знал, что их слова — правда, он знал, что именно поэтому Ранмару и Рейко выглядели идентично. Поэтому герои их и перепутали. Поэтому Рейко умер. Поэтому мир лишился единственного света. Но от этого было лишь больнее. Акудзи, очевидно, пытался не показывать того, что напряжён, пока тихо перебирал чётки. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри всё кипело. Он закрыл глаза, лишь в надежде перестать слышать всё, что они говорят, спрятаться в темноте за веками. В конце концов Акудзи полностью погрузился в своё сознание и прекратил даже слушать музыку, которую исполняли гейши на сямисэне, и слышал лишь собственный голос и звук чёток. Он полностью игнорировал всех, кто к нему подходил, и был в собственном мире мыслей, в тихой гавани, куда не доносился шум этого безумного мира.

---

Постепенно мероприятие подходило к окончанию, и уже когда Акудзи оказался в своём убежище, он тут же ушёл в свою лабораторию. Дверь за ним закрылась, отсекая внешний мир. Единственное, что могло его успокоить, — это звон чёток и химическая деятельность, и неважно, была ли она практической или теоретической. Формулы не лгали, реакции не предавали, пробирки не обсуждали его за спиной. Очевидно, на что остальная часть его дня уйдёт, но поделать с этим ничего мы не можем. В конце концов, у каждого свой способ выживать в этом мире.