Божество в клетке

Вновь наша Юми была приглашена на встречу с самим Кумоно. Шаги нашей дорогой Юми раздавались глухим, одиноким звоном по металлическим стенам безликого коридора, в такт мерному, чёткому стуку её берцев. Сердце Фуюми стучало ровно и громко в грудной клетке — не только от лёгкого страха, но и от холодного, бодрящего адреналина предвкушения. Но её фарфоровое лицо держало лишь лёгкую, учтивую и ничего не значащую улыбку на устах. Ведь она знала: Кумоно наверняка уже догадывается обо всём, его инстинкты, отточенные паранойей и прошлым опытом, не могли молчать. Но догадки — это пыль без доказательств. И ей нужно было показать ему, чем могут закончиться его слепые раскопки правды, если он направит их не в то русло. Цена любопытства всегда высока. Медленно, со скрипом, будто нехотя, железная дверь открылась, и, выйдя в тусклый, холодный свет подсобной комнаты, она увидела перед собой Кумоно. Его лицо, обычно скрытое фанатичной преданностью, теперь искажали совсем иные чувства: в алых глазах пылал немой гнев, а в сжатых челюстях читалось явное, неутолимое желание докопаться до истины любой ценой. Ни тени доброжелательности. Фуюми вступила дальше, шаг за шагом, её голубые глаза спокойно, аналитически начали осматривать комнату — выискивая в тенях, в углах, на потолке малейший намёк на камеру или жучок. Она проверяла поле битвы. Но в этот же момент вдруг издался лёгкий, зловещий шипящий звук — из руки Кумоно, сжатой в кулак, вырвались тонкие, почти невидимые липкие нити паутины. Они, словно живые щупальца, в мгновение охватили всё тело нашей дорогой ледяной красавицы, опутав руки, сковывая движения. Та резко отшатнулась — инстинктивный порыв, тут же подавленный разумом. Нет, не выбраться силой. Даже несмотря на кажущуюся мягкость, паутина была чудовищно крепка, клейка и цепка. Пока Фуюми, не проявляя паники, будто лишь с лёгким раздражением разбиралась с липкими путами, Кумоно внезапно начал говорить. Его голос сорвался с места, как сорвавшийся с цепи пёс. — Признайся наконец во всём, хотя бы сейчас! Я… я не могу смотреть за тем, как ты всё рушишь! Мы вложили в наше дело столько усилий, это наша работа! Наше дело! Признайся, это ты подставила Бункеки?! — Голос Кумоно почти сорвался на крик, но он в последний момент втянул воздух, стараясь себя сдержать. Истерика, слёзы — это непозволительно в его положении, это оружие слабых. Но сквозь ярость и попытки контроля явно проступала нота глухого отчаяния — ведь на его глазах рушилось дело всей его жизни, идеал, которому он служил, и рушила его та, кто когда-то презрительно отказалась взять его протянутую руку помощи. Фуюми лишь медленно подняла голову, её взгляд встретился с его горящим. На её абсолютно спокойном, холодном лице не дрогнул ни один мускул. Ни слова не сказав в ответ на его тираду, она резким, точным движением свободных пальцев ухватилась за тонкие нити паутины, что шли от её рук к его ладони. И с силой, неожиданной для её хрупкой фигуры, дёрнула их на себя, резко потянув за собой и самого Кумоно — словно приглашая, нет, втаскивая его в тот самый ад подозрений и последствий, куда он так рвался. Кумоно едва успел среагировать — он ожидал словесной дуэли, спокойных, раздражающих оправданий, намёков, лжи. Но не этой внезапной, грубой физичности. Резко лоб Фуюми, твёрдый, как лёд, поднялся вверх, и со всей силы она ударила ему в самую грудь — точно в то место, где на его мундире была едва заметная, но подозрительная выпуклость. Тот с шоком выдохнул весь воздух из лёгких, лицо исказила гримаса боли и осознания провала, когда он с шипением, сквозь стиснутые зубы, произнёс: — Всё же заметила… тварь. — Да, в его мундире был диктофон. Последняя, жалкая попытка уличить её, записать её голос, её оправдания, в паутине которых она, как он надеялся, рано или поздно запуталась бы и совершила бы ошибку. Но в её положении, в её игре, ошибки были категорически непозволительны. Ни в коем случае. — Конечно, я заметила, мой дорогой Кумоно, — её голос прозвучал тихо, почти ласково, пока он, давясь кашлем, не видел, как в её свободной руке с лёгкостью и изяществом материализовался тонкий, сверкающий ледяной кинжал. Одним точным взмахом она рассекла им липкие нити, сковывавшие её холодное тело, будто разрезая не физические путы, а самую идею его контроля над ситуацией. Кумоно, откашлявшись, выпрямился, в его глазах смешались боль, злость и недоумение. В этот же момент Фуюми начала идти прямо на него, не снижая темпа, не отводя ледяного взгляда. Он, невольно, начал делать шаги назад, отступая перед этим спокойным, неумолимым наступлением, пока та, не останавливаясь, продолжала говорить, её слова падали, как острые льдинки: — Не кажется ли тебе, дорогой мой друг, что ты затеял очень опасную игру? Действительно ли ты выбрал соперника себе по зубам? — спросила она, её голос был ровным, но каждый удар приходился точно по его слабым точкам: по его сомнениям, по его страху оказаться не на высоте. — Заткнись! Вы, геройское отребье, все считаете, что выше нас. Ты такая же, как и твой папаша. И взгляд у тебя такой же! — вдруг выпалил он, почти крикнул, его глаза впились в её ярко-голубые, чистые, как горный лёд, глаза. В них он искал и, как ему казалось, находил тот же холодный, высокомерный блеск решимости, что ненавидел в её отце. Как же он ошибался. Этот блеск был иным — не отстранённым, а поглощающим, не надменным, а бездомным, с особым блеском ярких звезд. Она не была отражением своей матери или тенью своего отца. Она была отдельной, цельной вселенной со своим собственным, уникальным и страшным блеском в глазах, со своей собственной, извилистой тропой. — Возможно. Но так ли это важно? Особенно учитывая то, что ты так и норовишь забрать отравленное яблоко, что тебе приподносят. Но знаешь… — в этот момент спина Кумоно с глухим стуком коснулась холодной каменной стены. Отступать было некуда. Тонкая, изящная кисть Фуюми потянулась к его подбородку, резко схватив его. Но держала она его лишь кончиками пальцев, с отвращением, словно это был не подбородок живого человека, а какой-то мусор, неприятная букашка, которую вот-вот раздавят. — … буду ли я виновата в том, что отравишься яблоком, о яде которого тебя предупреждали? Вопрос был чисто риторическим, и они оба, без слов, понимали его истинный смысл: будет ли она виновата, если он продолжит совать нос куда не следует, и ей придётся его устранить? Лёгкий, колючий комок страха и ярости образовался у него в горле, перекрывая дыхание, прежде чем тот смог найти хоть какой-то ответ. — Мой организм найдёт способ избавиться от яда, — прошипел он, его глаза, налитые кровью от напряжения и ненависти, пытались словно бы прожигать её насквозь, разглядеть душу, согреть лёд, найти слабину. Но это было для него невозможно. Он был слишком ослеплён собственными амбициями, собственной идеей возмездия и собственной незаживающей болью. Фуюми лишь отпустила его подбородок, будто отряхнув пальцы от невидимой пыли. Её вздох, прозвучавший в гнетущей тишине комнаты, не был вздохом поражения или усталости — в нём слышалась лишь лёгкая, почти невесомая усмешка над его наивной верой в свою неуязвимость. Её ноги развернулись и направили нашу юную даму к выходу, но губы её не были готовы закончить разговор. Она бросила фразу через плечо, не оборачиваясь, оставив её висеть в воздухе, как дым после выстрела: — Я ненавижу Акудзи. Я ненавижу отца. Мне жаль вас. Что из этого правда? Теперь это был уже не вопрос, а тест. Тест на проницательность, на душу, на способность видеть дальше очевидного. Загадка, брошенная в лицо ледяной принцессой. Кто же, в конце концов, сможет найти ключ к этой загадке? — Ты ненавидишь Акудзи. Не поэтому ли ты всё это делаешь? — с явным, нескрываемым презрением и уже знакомой ненавистью выдохнул он, пытаясь прибить её мотивы к простой, понятной ему доске измены из-за личной мести. Фуюми, уже на пороге, лишь легонько, едва слышно усмехнулась про себя. Звук был тихим, но он нёс в себе целый океан иронии и превосходства Дверь закрылась за ней с тихим, но окончательным щелчком, оставив Кумоно наедине со стенами, тишиной и неправильно разгаданной загадкой, яд которой уже начинал незаметно действовать. Ответ не верный --- — Неужели Бункеки действительно предал вас? — такой вопрос, обволакивающий и вкрадчивый, прозвучал во время очередного звонка Князя Тьмы, Все За Одного, и нашего дорогого Акудзи после рассказа о долгом суде. В голосе покровителя не было ни капли искреннего удивления — лишь холодный, аналитический интерес. Все же это кардинально меняло планы Все За Одного, поворачивая их в абсолютно ином направлении. Ведь разве по тону Акудзи он не догадался, чья тут истинная вина, учитывая, как часто, по словам самого лидера мафии, Бункеки перечил Юми? И причём лишь Князь Тьмы мог строить догадки о её маленьком секрете — её истинных мотивах, её двойной игре. Он и не знал о ней наверняка — лишь предполагал, чуял чужеродную, хищную энергию его собственного бывшего подчиненного. Но сейчас его предположения, похоже, начинали кристаллизоваться в уверенность, и от этого уровень её угрозы в его мысленных расчётах резко возрос. Ведь если она была способна провернуть подобный изящный и жестокий план, то она явно не была обычным мусором, который с лёгкостью в сердце можно было не брать в расчёт. Она становилась переменной, фактором риска, и с факторами риска нужно было что-то делать. — Да. К сожалению, хоть он и не признался, но вероятнее всего его завербовала комиссия. Такое… возможно и должно было произойти. Особенно с таким как он, — сказал Акудзи, и его слова повисли в воздухе тяжёлыми, влажными хлопьями пепла. Даже эти слова давались ему с трудом, скрипели на зубах, как ложь, в которую он заставлял себя верить. Да, они никогда не были близки душевно. Но Акудзи помнил — с почти болезненной чёткостью помнил, как Бункеки в первые дни помог найти кровь для его перевоплащения, как его холодный, методичный ум стал надёжной опорой для становления мафии после смерти его родителей. И теперь все эти достижения, вся эта помощь словно разбилась в дребезги, рассыпалась фальшивой мишурой. Но ведь Бункеки был из тех, кто и не слишком уж горел их идеей — так что, возможно, это было закономерно… Эта мысль, как бальзам, лилась на рану его доверия, пытаясь её прижечь. — Жаль, но, как понял, на ваших членов мафии больше положиться работы в бухгалтерии? Ведь бухгалтерией нужно будет заниматься в информационном порядке, — сказал Все За Одного, и в его голосе звучала заинтересованность, идеально сбалансированная с показным сочувствием. В то время как в его голове, этом тихом, тёмном святилище разума, шаг за шагом крутились смазанные, но идеально сцепленные шестерёнки нового плана. Ведь так работа мафии замедлится, и их общий план по устранению Эндевора будет отодвинут дальше. Это словно колотая рана в самое ребро — ведь так у этой опасной девчонки было больше времени укрепить свои позиции, завоевать доверие до полного краха организации изнутри. Это было уж далеко не на руку Князю Тьмы. Так что… придётся как-то искусственно ускорить процессы внутри мафии, привнести катализатор, встряхнуть этот муравейник. — Я постараюсь помочь вам, чем смогу. Всё же это и моё дело тоже. Нам лучше не затягивать. — Благодарю, — коротко, почти отрубленно сказал Акудзи. Его руки, лежавшие на столе, были крепко сжаты в белый от напряжения замок возле самого подбородка, будто он молился или пытался сдержать дрожь. Всё же после подобного предательства, после прямого, живого примера, что подобные люди могут скрываться среди них давно и глубоко, в душе Акудзи поднималась новая, чёрная волна паранойи. Она накрывала старые подозрения, удобряя почву для будущих расколов. --- Вот и новая встреча с главами других организаций. Всё же одним сотрудничеством с Все За Одного было не обойтись — нужны были союзники помельче, поопаснее. И это сотрудничество не было идеологическим — скорее, меркантильно-финансовым, пахнущим пылью, оружием и грязными деньгами. Лишь сухой договор о возможностях поставок через новые, ещё более извилистые и скрытые каналы. На этот раз Фуюми была на самой встрече не просто как тень, а в полноправной роли жены лидера и одной из ключевых персон в информационном порядке. Её присутствие было декларацией, шифром, который каждый тут читал по-своему. Но вот едва ли в этой изящной, холодной женщине с фарфоровым лицом не узнают дочь самого Эндевора. Она чувствовала на себе чужие взгляды, будто физические прикосновения, — заинтригованные, возмущённые, недоуменные, жаждущие скандала. Но ведь и чужие взгляды не должны были колебать её маску. Она была непроницаема. Возможно, от этих глаз и ушей уже поползут слухи, как паразиты. Интересно, какова была бы реакция её великого отца, если бы тот узнал, что его дочь, мало того что не умерла, так ещё и присоединилась к тем, кто так упорно и методично вырезал ряды его коллег? Было бы интересно, почти сладостно, взглянуть на его лицо в этот миг — на ту брешь в его ледяной, геройской маске. Но вот в удивительно быстрый, почти безвременный срок прошло время вполне спокойной, рутинной встречи. Дела обсуждены, договорённости кивками скреплены. Акудзи и Фуюми шли впереди по узкому коридору чужого убежища, их силуэты сливались в единую, властную тень. Кумоно и Тобивата шли сзади, словно охрана или безмолвные свидетели. Шаг за шагом отдавался эхом в голых каменных стенах, когда в один момент Акудзи, не замедляя хода, вдруг спокойно, почти небрежно спросил у нашей Юми: — Юми-сэмпай, я тут подумал… думаю, уже пора. Тебе стоит начать выходить в свет. Вместе со мной. Я даю добро на участие в разведках и всю ту деятельность, что предполагает выход на улицу в моём присутствии. — Его слова не были вопросом, но в них звучала осторожная надежда. Всё же это была не полная свобода, а лишь расширенный загон, но и этой крупицы было достаточно для ледяной принцессы, так долго задыхавшейся в четырёх стенах под колючими взглядами. Пора вдохнуть полной, холодной, свободной грудью воздух настоящего мира, пусть и окрашенного преступлением. — Конечно, Акудзи-сан. Думаю, мне действительно стоит. Когда будет следующее подобное мероприятие? — достаточно скромно, с лёгким, подобранным в нужной мере любопытством ответила она. В то же время она отчётливо ощущала на своей спине сверлящий, полный немого неистовства взгляд и прекрасно знала, чей он был. Чем больше ей дают свободы, тем паутина ревности и подозрений сзади словно становится липче и туже, пытаясь затянуть её назад, выкинуть из игры, опозорить. Но ведь у неё всегда под рукой, в самой крови, есть возможность выковать острый, как бритва, ледяной клинок и перерезать любые нити. — На следующей неделе будет разведка одного района. Надеюсь, сможешь присоединиться, — с искренней, но слегка нервной, почти юношеской надеждой в голосе продолжил он, прежде чем все они снова погрузились в ритм шагов, уносящий их из логова временных союзников в сердце их собственной, всё более зыбкой империи. --- Вот из туманного, вечно затянутого дымкой расчётливости и напряжения рассудка нашей Юми, мы снова врываемся в новый, холодный отрывок её жизни — когда она вместе с Акудзи, Тобиватой и Кумоно проходит на строго засекреченный склад с оружием, Шифую. Проверка, подсчёт запасов их главного инструмента мести были не просто рутиной, а сакральными, жизненно важными ритуалами, плотью и кровью мафии Цукумо, её скрытым пульсом. Как только Акудзи начал проходить первый этап проверки, руки Фуюми инстинктивно скрестились на груди — жест, одновременно защитный и наблюдательный. С особой, отточенной внимательностью она надела очки, и её взгляд, будто сканер, зафиксировался на движении его пальцев, вводящих пароль. Очевидно, в обычной жизни она не рискнула бы полагаться лишь на память — начала бы сомневаться, изводить себя мыслями, что перепутала цифры. Так зачем доверять ненадёжному хранилищу ума, если можно оставить отметку на самом верном, хоть и уязвимом носителе — на собственном теле? Лёгкий, пронизывающий холод, острее иглы, пробежал под кожей на её запястье в тот же миг, когда ввод первого пароля был окончен. Фуюми отвела глаза от Акудзи, делая вид, что рассматривает массивную дверь, ведь алый, подозрительный взгляд Кумоно сверлил её уже слишком явно, с почти животной интенсивностью. Проявлять такой нескрываемый интерес было бы самоубийственно. Прошли же они дальше, в царство металла и пороха, но едва ли знали наши союзники, что тонким, почти невидимым инеем, порождённым её причудой, на бледной коже под рукавами Фуюми были уже выжжены тайные символы. Руку жгло леденящим огнём — физическое напоминание о её миссии. Но ничего. Она должна была терпеть. Как терпела каждый день, прожитый в огненных, бездушных стенах дома Тодороки. Боль была старым знакомым, почти утешительным в своей предсказуемости. --- Вот же наконец Фуюми оказалась одна в пустых залах поместья — самый драгоценный, выстраданный момент тишины. Теперь она могла спуститься в подвальную комнату, что когда-то была её ранней комнатой, а ныне — тайником для правды. Резко, почти срывая ткань, она отодвинула рукав. На коже, как стигматы, ярко алели воспалённые, выжженные льдом цифры. Холод обжёг не хуже пламени. Дрожащими от адреналина и усталости пальцами она перенесла их в свой дневник — первый ключ, первый шаг к подрыву всего. С тяжёлым, вырывающимся из самой глубины лёгких вздохом её голова бессильно упала вниз. Так бесконечно устала. Эта маска, это вечное притворство слишком плотно приросло к лицу, стягивало кожу, не давало дышать. Сможет ли она когда-нибудь, после всего, улыбнуться по-настоящему, не ощущая во рту привкуса лжи? Кто бы знал. Дневник был бесшумно возвращён в потайную щель, а её спина согнулась, будто под невидимым, давящим всю жизнь грузом вины. Она обманывала всех и каждого: ту, что считала её сестрой; того, кто видел в ней искреннее добро и верил без тени сомнения; тех, чьи трагедии были реальны и чью боль она цинично использовала. Она ловко направляла людей под топор ложного правосудия, шептала угрозы, раздавала отравленные яблоки. Эта маска была ей особенно омерзительна — и единственная её польза была в том, что под ней можно было на мгновение расслабить мышцы лица в гримасе немого, бессильного гнева. Но даже этот гнев не приносил облегчения, утопая в болоте всепоглощающей вины. Вины за каждое слово лжи. Вины за каждое предательство, пусть и во имя другой верности. Ведь день ото дня в неё закрадывались едкие сомнения: а действительно ли то, что творят они, — абсолютное зло? Может, в этом изуродованном мире именно такие жестокие меры — единственный язык, который слышат те, кого система нарочно ослепила и опьянила безнаказанностью во имя сохранения спокойствия людей? Зубы её сжались до боли — не от гнева, а от горького разочарования в самой себе. Почему она, даже играя эту беспощадную игру, продолжала метаться? Почему в самой сердцевине её решимости зияла эта трещина сомнения? В этот момент из глубин тени за её спиной выплеснулась, заструилась тёмная, живая материя её компаньона. Может… хотя бы сегодня получится установить связь? Может, в этом леденящем одиночестве она сможет увидеть хотя бы их призрачные образы — маму и папашу? Связь, тонкая как паутинка, но прочная как сталь, закрепилась. Тень колыхнулась и раздвоилась, приняв формы двух знакомых силуэтов — небольшого, хрупкого образа матери и высокого, худощавого силуэта папаши. Оба, даже будучи лишь проекцией, созданное причудой Акихико, сразу увидели состояние их «маленькой», в их глазах всё ещё девочки. Едва ли они могли произнести хоть слово утешения — их молчание было красноречивее любых фраз. Подсознательно они осознавали причину её душевных ран. Любое словесное подтверждение её боли могло стать не бальзамом, а солью, делая боль ещё острее. Бесшумно, две фигуры из тьмы встали по бокам от неё, обнимая её невесомыми, но ощутимыми руками из чёрной материи. Это не было объятие в обычном смысле — это была особая, прочная поддержка, словно не дающая ей упасть, но позволяющая отдохнуть, оставаясь на ногах. Глаза юной девицы, так долго хранившие ледяную сухость, вдруг предательски намокли. Она смотрела на эти беспокойные, безгласные, но безгранично верящие ей фигуры. Они доверили ей когда-то свои жизни, а теперь, даже будучи тенью, были готовы поддерживать её, несмотря ни на что. С чем бы она ни столкнулась, она могла знать — её тёмный путь не был одиноким. В самой глубине её льда теплился этот крошечный, неугасимый уголёк принятия и веры