Якорь

Врач в клинике — седой, в халате, что пахнет мылом — улыбнулся, глядя на экран: — Синьор Маттео, синьорина Тати, у вас будет сын. Маленький мальчишка. Скоро, совсем скоро. Тати сидела, маленькая, в платье с цветами, что обнимало её животик, глаза блестели, но она молчала — не знала, рада ли мальчишке или хотела дочку. Маттео держал её руку — тёплую, чуть дрожащую, — и думал: Лука… Мой сын. Сердце колотилось, циник в нём хрипел: Отец в пятьдесят семь, ха! — но он улыбнулся, поцеловал её пальцы, шепнул: — Он будет воровать мои сигареты, как я у деда… Дома — праздник, маленький, тёплый. Nonna Maria суетилась на кухне, запах яблок, корицы, томатов витал над столом. Она наготовила вкусностей — пироги хрустели, суп дымился, но Тати не ела, её мутило, лицо бледное. Она сидела в кресле Маттео на веранде — старом, деревянном, что пахло им, — пила лимонад, стекло холодило её руки. Он был рядом, гладил её животик, чувствовал, как Лука толкался, и думал: Скоро я повезу вас в клинику, и ты родишь его. Nonna напевала, Титан лаял, носился по двору, шерсть блестела на солнце, и Тати улыбалась — слабо, но искренне. Вторая новость — тёмная, как туча над холмами, — пришла позже. Маттео держал её от Тати — ей нельзя было волноваться, не сейчас. Ларс приехал — высокий, светлые волосы падали на лоб, запах кожи и бензина тянулся за ним. Они сели за стол, Маттео налил вино — красное, терпкое, — Ларс пил, глаза цепкие, но молчал. Маттео затеял спор — про старый мотоцикл в гараже, пыльный, пахнущий маслом и прошлым. Ларс сказал: — Он на ходу, Маттео, если починить. — Да он дрова! — спорил Маттео, смеялся, и они бились об заклад: заведётся или нет. Ушли в гараж — запах масла, ржавчины, Тати не пошла, её мутило, осталась с Nonna, та приносила кислые фрукты, болтала о старинных свадьбах. В гараже, где уши Тати их не слышали, Ларс изменился — голос низкий, серьёзный: — Маттео, слушай. Хави звонил из холодной страны. Он был на могиле её родителей — несколько бутылок местного, крепкого, как огонь, и кладбищенский сторож разговорился. Сказал, гробы были подозрительно лёгкими. Словно пустыми. Хави копает дальше, но это странно… Была ли авария вообще? Маттео замер, ключ в руке, что крутил, упал на пол, звенел в тишине. Запах масла душил, сердце колотилось: — Пустые гробы? То есть… они живы? Ларс кивнул, глаза холодные, как лёд: — Может быть. Или кто-то подстроил всё — авария, больница, лаборатория. Хави давит на местных, ищет следы. Франко в Риме тоже копает — старые записи, больничные архивы. Скоро узнаем. — Если они живы… — голос Маттео хрипел, — они могут знать про Тати. Про малыша. — Да, — рыкнул Ларс. — И если они часть этого — лабораторий, мафии, — они опасны. Мы должны быть готовы. Маттео сжал кулаки, ногти впились в ладони, он думал: Лука… Тати… Никто не заберёт их. Сказал Ларсу: — Держи меня в курсе. Я повезу её в клинику, когда время придёт. После родов — спрячем её, если надо. Ты с Хави — щит, я — меч. Ларс кивнул, хлопнул его по плечу, ушёл к машине. Маттео вернулся к Тати — она на веранде, с лимонадом, Nonna рядом, напевала. Он улыбнулся, погладил её животик, шепнул: — Скоро Лука… Но внутри — буря. Пустые гробы, живая угроза, и он был готов убивать за них. Их ночи стали другими — близость ушла, осталась нежность, забота, страх потерять их. Маттео помогал ей лечь — она теперь неуклюжая, животик круглый, дыхание неровное, ночная рубашка уже тесная. Он устраивал подушки, чтобы ей было удобно, сам ложился на краешке кровати — осторожно, боясь потревожить её, Луку внутри. Всю ночь его рука на её животике — тёплом, живом, даже во сне он охранял их, пальцы чувствовали, как он толкался, и он шептал: Спи, сынок. Свадьба отложена — белое платье висело в шкафу, пахло лавандой, но Лука не хотел ждать, и Маттео не спорил. Та ночь — резкая боль разбудила Тати, она схватила его руку, глаза большие, голос дрожал: — Маттео, началось… Суета — как буря в доме. Маттео бегал, искал ключи, запах кофе от Nonna смешивался с его потом, она кричала: Быстрее, Маттео!, собирала сумку — фрукты, плед, пахли домом. Титан путался под ногами, лаял, шерсть мокрая от волнения, Маттео чуть не споткнулся. Наконец — Rover, Тати на переднем сиденье, держалась за живот, он мчал в клинику — шины визжали, запах бензина и дождя врывался в окна. Он хотел быть рядом, когда Лука родится, не отойти ни на шаг. Схватки — час, два, время тянулось, как резина, Тати стонала, сжимала его руку, ногти впивались в кожу, он шептал: Держись, Тати, я здесь. Клиника пахла йодом, врачи суетились, и вот — крик, резкий, живой. Лука — маленький, красный, почти невесомый, у Маттео на руках. Он сорвал рубашку — запах табака и его самого, — завернул его, старинный обычай деда: на счастье, на здоровье, на долгую жизнь. Держал его — крепко, прижимал к сердцу, слёзы текли, горячие, падали на его лобик. Он их, Тати, их. Его внутренний циник — старый ворчун, что курил сигару в углу души, — смотрел и хрипел: — Маттео, пятьдесят восемь лет, а ты плачешь, как мальчишка, держа сына. Ха! Ты думал, жизнь кончена, а она вот — орёт у тебя на руках. Отец, муж, защитник — кто бы мог подумать? Она перевернула тебя, эта девочка, и теперь ещё этот малыш… Не облажайся, старик. Маттео смеялся сквозь слёзы, целовал Луку в лобик, шептал: Не облажаюсь. Позвонил Ларсу — голос дрожал, но он держал его: — Ларс, сын. Лука. Приезжай, забери Nonna. Ларс приехал — BMW гудел у клиники, забрал Nonna Maria из дома, её корзинка звякала, пахла лавандой и пирогами. Они сидели в палате — Тати засыпала, бледная, но живая, Лука в колыбели рядом, крохотный, пах молоком и ею. Nonna у кровати — седые волосы блестели, глаза добрые, она не отойдёт, пока они не вернутся домой. Маттео с Ларсом вышли покурить — запах табака смешался с йодом клиники, ночь холодная, звёзды яркие. Ларс достал телефон, показал два фото — Хавьер скинул утром. Мужчина и женщина, портретное сходство с Тати — не перепутать. Её дочь. Но фото вчерашние, скрытая камера — они живы! Руководители лаборатории, той самой, где её держали, где «выращивали» гениальных детей, где она была «крысой». Маттео потерял дар речи — сигарета упала из рук, тлела на асфальте, запах горелого табака резал нос. Только что держал Луку, чувствовал его тепло, а теперь — это. Ларс смотрел, глаза холодные, голос низкий: — Хавьер узнал. Гробы пустые, аварии не было — подстроили. Они сдали её в лабораторию, сами встали у руля. Живут, работают, знают про неё. Может, про Луку тоже… Маттео задыхался, кулаки сжимались, ногти рвали кожу: — Они… её родители… отдали её? А теперь… Лука… Ларс кивнул: — Франко нашёл их имена в Риме — старые связи, мафия, лаборатория. Они близко, Маттео. Он рычал, голос срывался: — Я убью их, Ларс. За неё, за него… Ларс положил руку на плечо, сталь в глазах: — Сначала спрячем её. Потом решим. Неделя дома — Тати сидела в его кресле на террасе, старом, деревянном, что пахло им и ею, солнце золотило её волосы, платье с цветами чуть смятое, обнимало её новые округлости. Она ещё не оправилась после родов — бледная, но живая, глаза блестели, когда смотрела на Луку. Nonna Maria суетилась вокруг — запах яблок, корицы, трав тянулся из кухни, она пичкала Тати вкусностями: суп, пироги, фрукты, что пахли солнцем. Тати отбивалась, ворчала: — Nonna, хватит, я не голодная! Но тут же брала яблоко, жевала, хрустела, и Маттео смеялся — хрипло, по-доброму: — Где та Тати, что забывала есть по три дня? Скоро я не подниму тебя, моя сеньора! Она показывала язык, но ела — постоянно что-то жевала, аппетит вернулся с Лукой. Он выпивает её до капельки — маленький, жадный, пах молоком и ею, когда она кормила его. Маттео смотрел — сидел напротив, кофе остывал в руках, — и не мог отвести глаз. Её формы округлились, девчонка-сорванец стала молодой мамой, грудь полная, бёдра мягкие, и он заводился, хоть знал, что пока нельзя. Их ночи — она засыпала на его плече, он обнимал её, вздыхал, чувствуя её тепло, её новые изгибы под платьем. Скоро, скоро, шептал он себе, они снова будут близки. Днём он ходил по террасе, укачивал Луку — тот маленький, почти невесомый, сладко спал на его руках, тёплый комочек, что пах молоком и им, когда он заворачивал его в рубашку. Он любил его, безумно — сердце сжималось, когда Лука открывал глаза, карие, как у Тати, с золотыми искрами. Она улыбалась, глядя на них, Nonna напевала что-то старинное, Титан лежал у её ног, шерсть блестела, и Маттео думал: Это моё всё.