Якорь

Тати согласилась — голос её лёгкий, как ветер с моря, глаза блестели, и Маттео видел, что ей здесь хорошо, но сидеть без дела она не могла. Она посмотрела на него, жуя яблоко, сок блестел на губах: — Я пошла, или нужно что-то ещё вспомнить? Маттео перевёл взгляд с неё на Дона Альфонсо — тот сидел, застыв, запах табака и граппы от него густой, глаза широкие, челюсть чуть отвисла. Тати улыбнулась Маттео — чуть лукаво, как та девчонка с выставки, — и пошла к двери, босые ноги шлёпали по мрамору, платье с цветами колыхалось. Но вдруг остановилась — осенило! Повернулась, поклонилась Дону, чинно, но нелепо: лохматая грива упала на лицо, босые ноги торчали из-под платья, в руке огрызок яблока. Вид — как картина, что она могла бы нарисовать в шутку, и Маттео с Доном не выдержали — расхохотались, громко, от души. Его низкий смех смешался с хриплым Маттео, кабинет дрожал, запах старого дерева и табака казался теплее. Тати выпрямилась, улыбнулась, чинно удалилась, шлёпая босыми ногами, оставив их в этом веселье. Дон Альфонсо вытер глаза, стал серьёзным, посмотрел на Маттео — взгляд острый, как нож, голос низкий, твёрдый: — Маттео, береги свою девочку. Теперь я понимаю, какая беда ей грозит. Чем бы ни закончились наши поиски, вы под моей защитой. Маттео кивнул, сердце колотилось, запах граппы жал нос: — Спасибо, Дон. Она… она всё для меня. Дон махнул рукой, запах табака потянулся за жестом: — Работай. Найди картину. И тех, кто за ней. Остаток утра до обеда они рылись в его бумагах — переписка по картине, пожелтевшие письма, пахнущие пылью и чернилами. Дон показывал всё: записи о «Мадонне с виноградной лозой», что оказалась копией, слухи о Палермо, где выскочка — молодой, пахнущий дешёвым одеколоном и амбициями — пытался её продать. Были намёки на Рим — Франко писал, что следы вели туда, к старым знакомым лаборатории. Маттео читал, пальцы стучали по столу, думал: Родители Тати… Они могут быть связаны. Дон смотрел, кивал: — Этот выскочка — мелочь. Но за ним кто-то крупный. Найди их, Маттео. Маттео кивнул, запах бумаги и табака душил, но он был спокоен — Тати с Лукой, под охраной Дона, в безопасности. Обед звал — запах жареного мяса, оливок тянулся из зала, Nonna наверняка уже спорила с поваром о соусе. Он вышел к Тати — она сидела с Лукой на балконе, тот спал у неё на руках, пах молоком, она улыбалась ему, босая, лохматая, его. Колокольчик звенел — мелодично, как зов к чему-то тёплому, и они спустились к столу. Запах жареного мяса, оливок, свежей зелени витал в зале, стол ломился от еды, вино красное, терпкое, блестело в бокалах. Лука с новой няней — молодой, пахнущей мылом и молоком, — они ладили, он пищал, но не плакал, привыкал. Тати села рядом с Маттео, босая, платье с цветами чуть смятое, Nonna Maria тут же сунула ей тарелку с фруктами и овощами, ворчала: — Ешь, Тати! Ты кормишь Луку, тебе нужно! Тати морщилась, но взяла персик, хрустела, сок блестел на губах, Маттео улыбался — по-доброму, тихо. Дон Альфонсо во главе стола — седой, в белой рубашке, пах табаком и морем, — был отличным собеседником. Он рассказывал сицилийские легенды — про рыбаков, что обманули море, про ведьму, что спрятала сокровища в скалах, голос его низкий, живой, глаза блестели. Они болтали о лёгком — о погоде, о Титане, что носился по двору, о том, как Nonna спорила с поваром. После обеда — кофе, горький, ароматный, сигареты, дым вился в воздухе, и сиеста. Дом замер — шаги прислуги стихли, жара обволакивала, только охранники, пахнущие потом и табаком, бродили у стен, стерегли их сон. Их комната — тёплая, пахла льном и морем, балкон открыт, шум прибоя тянулся к ним. Они снова были вместе, близки — жарко, но двигались медленно, нежно, её округлости прижимались к нему, кожа горячая, влажная. Он целовал её шею, грудь, чувствовал её запах — краски, молоко, Сицилия, — она шептала его имя, пальцы цеплялись за его плечи. Когда они отдыхали, Тати засмеялась, лёжа на его плече, голос звонкий: — Если так пойдёт дальше, скоро к Луке прибавится Анна-Лючия! Маттео посмотрел на неё — глаза её блестели, лохматая грива падала на лицо, — и улыбнулся, хрипло: — Почему бы и нет, Тати? Его внутренний циник был в шоке — старый ворчун с сигарой застыл, дым вился в его голове, он шептал: — Маттео, что ты делаешь??? Пятьдесят восемь, Лука только родился, а ты уже на Анну-Лючию подписываешься? Ты с ума сошёл, старик! Маттео смеялся про себя, гладил её волосы, думал: Пусть ворчит, Тати того стоит. Колокольчик звенел снова — звал на кофе. Стол ломился от вкусностей — Дон Альфонсо велел принести их для Тати: пироги с яблоками, пахнущие корицей, ореховое печенье, фрукты, что блестели в вазе. Кофе допит, чашки звякали, и Дон вдруг взял Тати за руку — пальцы его старые, тёплые, пахли табаком: — Девочка, пойдём, я покажу тебе кое-что. Уверен, тебе будет интересно! Маттео, идём с нами. Он посмотрел на её голые руки и ноги, нахмурился, снял свой пиджак — тяжёлый, пахнущий старым деревом и им самим, — накинул ей на плечи: — Там прохладно, постоянная температура, замёрзнешь. Его глаза упали на её босые ноги, он кивнул слуге, и через минуту Тати принесли мокасины — мягкие, пахнущие кожей. Они спустились вниз — долго, ступени каменные, холодные, запах сырости и земли усиливался. Это был подвал поместья, но не просто подвал — картинная галерея Дона Альфонсо.