Якорь

Утро в поместье Дона Альфонсо — светлое, тёплое, запах кофе, оливок, свежего хлеба тянулся из зала. Тати выспалась — глаза блестели, лохматая грива падала на лицо, платье с цветами чуть смятое, но она в дурашливом настроении, шутила, хрустела фруктами, что Nonna совала ей под нос. Лука спал всю ночь — тихо, как ангел, пах молоком и Тати, няня улыбалась, качая его в колыбели. Маттео спускался с ней к завтраку, её рука в его, тёплая, и он думал: Тати, ты моя буря. За столом — Дон во главе, седой, пах табаком и морем, Nonna рядом, ворчала про слишком жирный сыр, Тати жевала персик, сок капал на подбородок. Дон посмотрел на неё, голос низкий, но мягкий: — Тати, твой муж сказал, что ты можешь определить руку мастера, написавшего эти три копии. Тати с полным ртом — персик хрустел, голос звонкий, чуть невнятный: — Маттео мне не муж, а просто мой мужчина. Я его женщина. Но картины посмотреть могу. Если не скажу точно, то направление дам — это да. Дон вопросительно посмотрел на Маттео — брови вверх, запах граппы от него тянулся, хоть он её ещё не пил. Маттео кашлянул, попытался объяснить, голос хрипел: — Мы собирались, Дон… Свадьба была в планах, но Лука поторопился родиться… Дон сурово посмотрел — глаза острые, как ножи, кулак сжался: — Чей сын Лука? — Мой сын, — сказал Маттео, твёрдо. — Тати — моя женщина, Лука — наш, но дальше мы пока не продвинулись. Дон пристукнул кулаком по столу — звяк посуды, запах кофе плеснулся в воздухе, голос его гремел: — Это недопустимо! Мать ребёнка должна быть законной женой! Ваш сын должен расти законным! Свадьба будет в следующие выходные, и точка! Тати замерла, персик упал из рук, сок блестел на столе, и началась буря. Она вскочила — торнадо, что Ларс пережидал в магазине, было лёгким бризом по сравнению с этим. Носилась по комнате, босые ноги шлёпали по мрамору, платье взлетало, голос звенел, как колокол: — Я не хочу никакой свадьбы! Я вообще ничего не хочу! Но в принципе я не против… Но только если Хави и Ларс будут моими свидетелями! Иначе никакой свадьбы не будет, и точка! Nonna крестилась, шептала: Santa Maria… Дон Альфонсо застыл, челюсть сжата, запах табака от него резче, но он видел её глаза — горящие, золотые искры, — и понял: сейчас спорить бесполезно. Он кивнул Маттео, мол, разберёмся позже, и Тати вернулась за стол — села, хмурая, но взяла новый персик, хрустела, как ни в чём не бывало. Маттео смотрел на неё, циник в нём хрипел: Маттео, она тебя укротила, а теперь ещё и Дона. Дон перевёл тему, голос спокойный: — Ладно, девочка, картины. Посмотришь после завтрака? Тати кивнула, жевала, сок на губах, и Маттео знал — она в деле. После завтрака — запах кофе, персиков и моря ещё витал в зале — они пошли в кабинет Дона Альфонсо. Тати решительная, маленькая, босая, платье с цветами колыхалось, мокасины где-то потерялись. Она сказала Маттео, голос звонкий, чуть дерзкий: — Маттео, мне нужно время. И не мешайте, ладно? Он кивнул, Дон хмыкнул, запах табака от него тянулся, он смотрел на неё с любопытством. Тати взяла стопку листов — пахли бумагой и пылью — и простой карандаш со стола, острый, с запахом графита. Уселась на ковёр перед картиной — мягкий, старый, пах шерстью и временем, — поджала ноги, лохматая грива падала на лицо. Начала работать — карандаш скрипел, маленькие заметки появлялись на листах, быстрые, лёгкие. Потом они росли — к ним цеплялись новые, ещё больше, она бормотала что-то, рисовала, как будто танцевала с бумагой. Маттео стоял у двери, Дон курил сигару, дым вился вверх, они молчали, смотрели. Тати вытаскивала всё из головы — университеты, где учат живописи, как ставят руку, какие мазки, какие краски. Шёпот её — как эхо прошлого, она вспоминала профессора и его добрую Марию, их голоса, запах красок и старых стен. Отметала лишнее, сужала круг. Наконец остановилась — два города, два университета, годы 50–60-е, преподаватели, курсы. Листы покрыты её записями — карандашные штрихи, слова, как карта её мыслей. Она окликнула Маттео, голос усталый, но живой: — Маттео, подойди. И Дон тоже. Они вошли — запах граппы и сигар смешался с её, красками и молоком. Тати встала с ковра, босая, протянула Маттео стопку листов, глаза блестели: — Вот. Это всё, что я вспомнила. Он взял записи, читал. Она выбрала: Вальдория, Академия изящных искусств Сан-Лоренцо Годы: 1950–1960-е. Преподаватели: Леонардо Виччи — учил густым, резким мазкам, маслу, тёмным теням. София Белли — ставила руку на лёгкость, мягкие переходы света. Курс: Живопись, станковая. Маринелла, Королевская школа искусств Эстрелла Годы: 1950–1960-е. Преподаватели: Марко Дельмо — мастер глубоких красок, учил реализму, маслу. Клара Венто — учила тонким линиям, акварели, точности мазка. Курс: Живопись, декоративная. Тати писала, что мазки копий — ровные, но мёртвые, как будто рука боялась дышать, краски — масло, иногда с примесью чего-то лёгкого, тени резкие в углах. Она вспомнила голос профессора — Дай мазку жить! — и Марию, что гладила её волосы, учила держать карандаш легко. Дон посмотрел на Маттео, глаза острые, кивнул: — Маттео, она знает своё дело. Вальдория или Маринелла — оттуда подделки. Маттео гладил её волосы, шепнул: — Ты чудо, Тати. Отдыхай теперь. Тати сидела на ковре в кабинете Дона Альфонсо — босая, лохматая, платье с цветами смятое, карандаш скрипел по бумаге, запах графита смешался с её, красками и молоком. Она дала не всё, но и этого хватило — два города, Вальдория и Маринелла, два университета, 50–60-е годы, преподаватели, курсы. Глядя на её записи — штрихи, слова, стрелки, как карта её памяти, — Маттео понял: нужно поднять списки студентов тех лет. Узнать, кто они, где теперь, чем живут. Соединить данные — кто рисовал копии, кто мог работать с лабораторией, с её родителями. Круг поиска сузится, и они найдут того, кто стоит за подделками. Он держал её листы, пальцы пахли бумагой, и думал: Тати, ты мой якорь