Якорь

Рим. Жара, запах пыли, камней, вяленого мяса с рынков душил, улицы гудели — голоса, моторы, шаги. Маттео шёл с Винченцо и Сальваторе — они рядом, пахли табаком и потом, глаза цепкие, но усталые. Они выслеживали Бьянки — посредника, что заказал копии, след вёл к старому дому у Тибра, запах реки, гнили, сырости бил в нос. Всё быстро — минута, Винченцо отвернулся к телефону, Сальваторе закурил, запах табака резкий, и Маттео почувствовал укол в плечо — холодный, острый, как лезвие. Ноги подкосились, мир поплыл, машина завизжала шинами, запах бензина и кожи ворвался, унося его в неизвестность. Последняя мысль — Тати… Поместье. Тати на балконе — босая, в рубашке, что пахла льном, Лука спал у няни, запах молока тонул в море, что шумело за перилами. Вдруг сердце кольнуло — резко, как игла, браслет с именем Маттео упал на пол, звякнул, застёжка сломана, золото тускнело. Она смотрела на него, глаза блестели, шептала: — Маттео… Чувство беды сжало грудь. Дон вошёл, запах табака от него мягкий, увидел браслет, нахмурился: — Девочка моя, что с тобой? Она шептала, голос дрожал: — Он пропал… Я знаю… Рим. Узкая комната. Маттео очнулся — холод, запах сырости, плесени, железа бил в нос, лампочка тусклая, мигала, тени плясали на стенах. Руки и ноги пристёгнуты к кровати — металл холодный, резал кожу, пах ржавчиной. Голова гудела, плечо ныло от укола, запах химии тонкий, но едкий. Он дёрнулся — ремни скрипели, циник в нём хрипел: Маттео, попался, старый дурак. Дверь открылась — шаги, запах стерильности, как в лаборатории, и голос, женский, холодный: — Маттео… Ты наконец здесь. Доктор Лаура Вентури — высокая, волосы седые, пахла йодом и чем-то мертвенным, глаза как сталь. За ней Бьянки — толстый, пах вином и потом, бормотал: — Он знает слишком много… Лаура смотрела, голос резал: — Где она? Где Тати? Маттео молчал, сжимал зубы, запах крови тонкий — его, от ремней. Думал о Тати — маленькая, с Лукой, браслет сломан, и сердце колотилось: Тати, держись. Поместье. Тати встала, ноги дрожали, Дон подхватил её, запах граппы от него тёплый: — Девочка, мы найдём его. Она шептала, глаза блестели: — Дон, он мой якорь… Поместье. Сумерки — запах моря, апельсинов, вечерней прохлады тянулся к Тати, пока она сидела в комнате, босая, в рубашке, что пахла льном. Винченцо и Сальваторе вернулись — запах пота, табака, стыда от них тяжёлый, лица каменные, но виноватые. Они вошли к Дону, их голоса — низкие, сиплые — доносились через стены: — Его забрали… Укол… Машина… Дон ворвался к Тати — запах граппы и табака резкий, глаза острые, но тёплые, голос дрожал: — Девочка моя, Маттео похитили. Я бросаю все силы, найду его. Тати смотрела на него — старая, мудрая скала, что не знала слова «лаборатория», но она знала. Голова кружилась, слабость ещё держала, но её учили собираться, когда нужно — в той холодной комнате, где пахло йодом и страхом. Она встала — ноги дрожали, но глаза горели, золотые искры в них танцевали. Рюкзак — старый, пах пылью и Тосканой, футболка, рубашка Маттео, что пахла табаком и им, ботинки «унисекс», потёртые, панама — всё, что он брал на Сицилию. Порылась в карманах — немного наличных, карточки, хватит до Рима. На ноуте — карты, схемы, автобусы, поезда, паромы, она посмотрела секунду, и всё в голове, как фотография. Записка — быстрые штрихи карандаша, пахла графитом: Дон, я пошла за ним. Не ищите. Тати. Она положила её под подушку Маттео — запах льна и него скрывал её, найдут не сразу. Браслет с его именем — застёжка сломана, но она сжала его в кармане, шептала: — Маттео, мой якорь. Сумерки густели — Тати спустилась к морю, босая, шаги тихие, обошла забор, запах соли и свободы бил в нос. Теперь она туристка, бэкпекер — маленькая, лохматая, с рюкзаком, что пах прошлым. Сердце её колотилось, но она шла — к Риму, к Маттео.