Якорь

Рим. Тати шла — ботинки стучали по камням, запах пыли, вяленого мяса, кофе витал вокруг, рюкзак тяжёлый, но она не сдавалась. Полицейский участок — старый, пах бумагой, потом, табаком, она вошла, спросила Франко. Старик за столом, пах вином и пылью, посмотрел: — Франко? Комиссар в отставке. Живёт у Тибра, дом 17. Она побежала — запах реки, гнили, сырости бил в нос, стучала в дверь. Франко открыл — седой, пах архивами и одиночеством, глаза мутные, но узнал: — Девочка… Ты жива? — Маттео, — шептала она, голос дрожал. — Его забрали. Лаборатория. Помоги! Он кивнул, запах вина от него резкий: — Знаю их. Гостиница на Виа Дель Корсо. Подвал. Идём. Рим. Квартира Франко. Тати сидела на диване — старом, пахло пылью и вином, рюкзак у ног, ботинки потёртые, браслет с именем Маттео в кармане. Франко не пускал её одну — седой, пах архивами и одиночеством, глаза мутные, но твёрдые: — Сиди смирно, девочка. Он варил кофе — запах горький, тёплый, разливал в чашки, делал звонки — голос хриплый, быстрый, итальянский смешивался с сицилийским. Дверь скрипела, входили люди — мужчины, крепкие, суровые, молчаливые, пахли табаком, металлом, потом. Десять человек — оружие в руках, глаза острые, как ножи. Франко кивнул ей: — Идём. Они вышли — ночь, запах пыли, реки, камней, улицы тихие, шаги гулкие, но быстрые. Дом — старый, жёлтый, пах сыростью и плесенью, подвал тёмный, дверь железная. Мужчины вбили её — треск, запах ржавчины, коридор узкий, запах медицины резал нос — йод, спирт, стерильность лаборатории. Комната с замком снаружи — замок сорвали, металл звенел, и там Маттео — на кровати, ремни резали кожу, запах крови тонкий, глаза мутные, но живые. — Маттео! — крикнула Тати, голос дрожал, бросилась к нему. Мужчины освободили его — ремни упали, запах ржавчины гас, он встал, шатаясь, обнял её — маленькую, тёплую, пахнущую красками, им, дорогой. Он не успел глубоко спрятать память — цифры ещё не утащили его, её имя держало, как якорь. Хрипло шептал: — Тати… Ты нашла меня… Тати «засветилась» — лаборатория знала, что она здесь, Лука в поместье, и они могли прийти за ним, за ней. Но сейчас это не важно — она вытащила его, руки её дрожали, голова кружилась, она цеплялась за него, шептала: — Маттео… Он держал её — если бы не он, она упала бы на пол, запах сырости тонул в её тепле. Франко рыкнул: — Уходим, быстро! Мужчины вывели их — шаги гулкие, запах бензина от машины бил в нос, они ехали — Тати рядом, рюкзак на коленях, Маттео сжимал её руку, думал: Лука… Надо вернуться. Рим. Квартира Франко. Остаток ночи — запах пыли, старого дерева, кофе витал в маленькой комнате. Тати сидела на стуле, босая, рюкзак у ног, пах дорогой и Маттео, браслет с его именем в кармане, сломанная застёжка царапала пальцы. Он дремал на диване — старом, пахло вином и временем, препараты ещё гудели в венах, голова тяжёлая, но её тепло рядом держало его. Франко варил кофе — запах горький, тёплый, разливал в чашки, голос его хриплый, но мягкий, рассказывал истории со службы: про воров, что прятали картины в рыбе, про погони по узким улицам, запах пота и смеха тянулся за его словами. Тати слушала, улыбалась слабо, но глаза блестели — золотые искры живые. Утро близко — машина придёт, потом самолёт, и они вернутся на Сицилию, к Луке, запаху моря и апельсинов. Куда суровые мужчины — пахнущие табаком и металлом — увезли Лауру Вентури и Бьянки, Маттео не знал, Тати не хотела знать, и он молчал. Их запах стерильности и вина пропал, как тень. Он не навредил памяти — Тати научила его только якорю, числам, что держат, но не прячут глубоко. Возвращаться недолго — её имя, «Тати», гудело в нём, как мотор, что не глохнет. Тати голодная — глаза её блестели, рука ложилась на живот, но просить у Франко неловко. Кофе хватало, запах его держал её, но Маттео видел — она постоянно хотела есть. Его слова о братике или сестричке для Луки — не просто слова, округлость ещё не видна, но признаки были: её аппетит, усталость, что цепляла её. Она шептала про себя: Хочу ли я этого ребёнка? Скорее нет… Он дремал, но слышал её мысли, чувствовал их. Его циник спорил сам с собой — голос хриплый, как дым сигары: — Маттео, она вытащила тебя. Пришла, спасла, как буря. Но ты мог не попадать в это — Рим, уколы, ремни… Теперь ещё ребёнок? Бросай всё, беги! — И тут же рычал: — Дурак, ты отец во второй раз! Два года назад ты, старый ворчун, мог мечтать о таком? Он открыл глаза — Тати сидела, смотрела на него, кофе остывал в руках, Франко бормотал что-то про рассвет. Маттео встал, шатаясь, сел рядом, взял её руку — тёплую, дрожащую: — Тати… Ты голодная? Она кивнула, слабо, шептала: — Немножко… Но ничего, Маттео. Он посмотрел на Франко, голос хрипел: — Есть что-нибудь? Хлеб, сыр? Франко кивнул, запах вина от него мягкий, принёс — хлеб пах коркой, сыр острый, Тати ела, маленькими кусочками, глаза блестели. Маттео гладил её волосы, думал: Ребёнок… Решим вместе. Машина гудела у дома — запах бензина ворвался, Франко махнул им: — Пора. Они ехали — аэропорт, самолёт, запах топлива и неба, Тати рядом, рюкзак на коленях, Маттео держал её руку, шептал: — Тати, мы вернёмся к Луке. И разберёмся!