Якорь

Поместье. Ночь. Тати спала в их комнате — маленькая, бледная, дыхание слабое, но ровное, глаза закрыты, страх всё ещё витал над ней, как тень. Маттео поцеловал её лоб — тёплый, чуть влажный от пота, шептал: — Отдыхай, моя сеньора. Он вышел, сердце колотилось, тревога гудела в нём, любовь к ней жгла, но он чувствовал — надо говорить, надо что-то делать. Кабинет Дона — тёмный, воздух тяжёлый, пропитан граппой, сигарами, старым деревом. Дон сидел за столом, седые волосы блестели в свете лампы, глаза острые, но задумчивые, голос низкий, хриплый: — Маттео, зайди. Пока девочка отдыхает, расскажи. Маттео сел — кресло скрипело, рука сжимала подлокотник, сердце стучало, тревога смешивалась с виной. Дон спросил: — Что понял из её слов? Это не может продолжаться. Её надо показать врачу. Или она станет машиной, или будет просто женщиной — твоей женой, матерью Луки и… другого. Маттео кивнул — чувствовал его правоту, страх за Тати душил, но надежда теплела: она могла быть свободной. Дон продолжал, голос твёрже: — Расскажи про то время. Когда ты… увлёкся её цифрами. Маттео начал — голос хрипел, слова рвались, как будто он снова в Тоскане, два года назад. Рассказывал, как Тати плакала на ступеньках выставки — маленькая, лохматая, глаза блестели от слёз, а он, старый циник, пятьдесят семь лет, увидел в ней загадку. Как стал одержим — цифры из её головы, что лились, как поток, завораживали его, он хотел знать всё: что они значат, что прячут. Он увлёкся — глаза его горели, сердце колотилось, он требовал от неё больше, больше, не видя, как она ломается. Вина жгла его, он чуть не потерял её тогда, но говорил дальше, его несло: — Дон, там было что-то огромное… Деньги — миллионы, спрятанные в кодах, тайны — имена, даты, может, болезни, лекарства, о которых молчат… Или военное — шифры, оружие, планы, что не для всех. Я чувствовал — это ключ к чему-то, что меняет мир! Он горел — голос дрожал от азарта, глаза блестели, как тогда, руки стучали по столу, он видел эти цифры перед собой, слышал её голос, что их шептал, и снова хотел копать, искать, разгадать. Но взгляд Дона темнел — глаза сужались, молнии в них сверкали, лицо каменело, кулак сжимал стакан с граппой, он молчал, но гнев его рос, как буря. Маттео замолчал, почувствовал — переборщил, сердце сжалось, тревога вернулась. Дон встал — медленно, тень его падала на Маттео, голос гремел, низкий, как гром: — Маттео, ты не понял! Это не игра, не загадка! Это её жизнь! Ты чуть не сломал её тогда, и теперь снова горишь этим? Она не машина, она моя девочка, твоя жена! Маттео опустил голову — стыд душил, любовь к Тати жгла сильнее, чем азарт, он шептал: — Дон… Я знаю… Я люблю её… Дон смотрел — глаза всё ещё сверкали, но смягчались, он сел, голос тише: — Найдём врача. Вычистим эту дрянь из её головы. И ты… держи свой огонь при себе. Маттео кивнул, сердце колотилось, он чувствовал — Дон прав, а он снова чуть не сорвался. Думал: Тати, прости… Я спасу тебя. Я возвращаюсь из кабинета Дона — шаги мои тяжёлые, гулкие по мрамору, сердце колотится, смесь стыда и тревоги гудит во мне после его слов. Ночь густая — запах моря тянется с балкона, солёный, прохладный, звёзды блестят над апельсиновыми деревьями, тихо, только прибой шепчет вдали. Открываю дверь нашей комнаты — скрипит тихо, свет луны падает на кровать, где ты лежишь, маленькая, лохматая, одеяло смятое, дыхание твоё ровное, но я вижу — ты не спишь. Глаза твои блестят в полумраке, карие, с золотыми искрами, смотрят на меня, зовут. Сажусь на край кровати — матрас прогибается, рука моя ложится на твою, тёплую, чуть дрожащую, голос хрипит: — Тати… Ты не спишь? Ты улыбаешься — слабо, лукаво, шепчешь: — Маттео… Иди ко мне… Твои слова — как искра, тревога во мне тает, любовь жжёт грудь, желание просыпается, горячее, но нежное. Я скидываю ботинки — запах кожи тонет в море, стягиваю рубашку, падаю к тебе под одеяло — тёплое, пахнет льном и тобой. Ты прижимаешься — маленькая, округлая, кожа твоя мягкая, тёплая, чувствую твои изгибы, сердце колотится, шепчу: — Моя сеньора… Ты смеёшься тихо, пальцы твои в моих волосах, тянешь ближе, губы твои находят мои — солёные, сладкие, я целую тебя, медленно, глубоко, день растворяется в этом. Руки мои скользят по тебе — нежно, осторожно, но с жаром, чувствую твоё тепло, твою жизнь, ребёнка в тебе, и это будит во мне что-то первобытное, но мягкое. Ты шепчешь: — Маттео… Заверши день… Я не спорю — ночь наша, тихая, упоительная, мы близки, как в первые дни, но теплее, глубже. Твоё дыхание учащается, мои движения нежные, но твёрдые, чувствую тебя, твою любовь, твою силу. Внутренний циник хрипит, но слабо: — Маттео, день был адом… Ребёнок, лаборатория, Дон… А ты тут… — И тут же замолкает, ворчит: — Да к чёрту, она твоя жена, твоя буря, наслаждайся, старый дурак! Он прав — я наслаждаюсь, ты моя, я твой, ночь смывает тревогу, оставляет только нас. Потом ты засыпаешь — на мне, тёплая, дыхание твоё мягкое, я глажу твои волосы, думаю: "Тати, завтра найдём врача… А сейчас — ты моя".