Якорь

Поместье Дона Альфонсо. Прошло полгода. Утро вливалось в Сицилию мягко, как шёпот моря — солнце золотило апельсиновые деревья, запах цветов, соли и тёплого камня обволакивал двор. Тати сидела на террасе, босая, в лёгком платье, что пахло солнцем, лохматая грива блестела в лучах. На руках — малышка, Анна, крохотная, пахнущая молоком и теплом, её глазки, карие, с золотыми искрами, смотрели на мать, а Лука, смеясь, бегал по траве с верным Титаном, гоняя бабочек, запах пыльцы и моря тянулся за ними. Маттео стоял у перил, сигара тлела в руке, запах табака смешивался с утренним бризом. Он смотрел на Тати, сердце колотилось, любовь жгла, как всегда. Она улыбнулась ему — слабо, но тепло, шептала: — Мой сеньор… Посмотри, какая она красивая. Он подошёл, поцеловал её лоб — тёплый, чуть влажный от утренней росы, затем Анну, её щёчки мягкие, пахли молоком. Голос его хрипел, но мягкий: — Моя прелесть, Тати… Вы обе — мои. Дон Альфонсо настоял, чтобы они остались в поместье — старику, суровому, как скала, понравилось иметь семью. Его кабинет, пахнущий граппой, сигарами и старым деревом, стал местом не только для дел, но и для смеха Луки, когда он вбегал, требуя сказок. Дон, седой, с глазами, всё ещё острыми, как ножи, качал Анну на руках, ворчал, но уголки губ дрожали от улыбки: — Моя девочка… Растёт, как апельсин на солнце. Ларс и Хавьер приехали утром — гул их Rover’а, запах бензина и кожи ворвался во двор. Они привезли новости, что грели сердце: руководство лаборатории, что «производило» гениальных детей, арестовано за незаконную деятельность. Хавьер, рыча и смеясь, обнял Тати, пахнущую красками и морем: — Сестрёнка, ты свободна! Они больше не тронут тебя. Ларс, холодный, с цепкими глазами, кивнул, голос его ровный: — Всё кончено. Их файлы уничтожены. Тати смотрела на них, глаза блестели, золотые искры танцевали, страх, что когда-то душил её, растаял, как утренний туман. Её «фотоаппарат» в голове больше не гудел цифрами, не резал болью — врач, которого нашёл Дон, помог ей запереть прошлое, оставив только ясные воспоминания: мамин голос, пахнущий цветами, папин смех, тёплый, как лес. Она была просто Тати — женой, матерью, художницей, чьи краски пахли свободой. Маттео консультировал Дона — дела шли, как мотор, что не глохнет, запах табака и кофе следовал за ним. Тати помогала — её память, острая, как лезвие, но уже не ранящая, раскладывала цифры и планы, как пазл, для его работы. Днём она сидела с малышами — Лука рисовал, пачкаясь красками, пахнущими маслом, Анна пищала, тёплая, на её коленях. Nonna Maria хлопотала на кухне — запах супа, трав, свежего хлеба витал, она ворчала, но глаза её блестели: — Девочка моя, ешь! Для троих теперь! Вечером они собирались на террасе — запах моря густел, апельсиновые цветы вяли в саду, колокол во дворе звонил мягко, зовя к ужину. Тати сидела рядом с Маттео, рука её в его, тёплая, дрожащая, браслет на запястье — новый, золотой, с именами «Маттео», «Тати», «Лука», «Анна» — звенел тихо, пах металлом и обещанием. Дон поднимал стакан с граппой, запах табака тянулся за ним, голос хрипел, но тёплый: — За семью. Маттео смотрел на Тати, на Луку, бегающего по траве, на Анну, спящую в колыбели, думал: Тати, Лука, Анна… Мы справились. Любовь к ней жгла, как солнце, что не гаснет, и он шептал, целуя её волосы, пахнущие красками и морем: — Моя сеньора… Мы дома.