Ночной гость

Простыня уже вся смята от бесконечного переворачивания с боку на бок, голова гудит, реальность от тягучей дрёмы отличить трудно. Ричард вновь шевелится, переворачивается на спину, из-под полуприкрытых век глядит в потолок — но лекарства от бессонницы там не находит. Через узкое окошко проникает лунный свет, в котором самые привычные вещи всегда обретают причудливые очертания и кажутся в этом мире чужаками. В детстве Ричард боялся темноты, но потом погиб отец, и страхам был отрезан доступ в его сознание. Повелителю Скал чувство страха быть знакомо не может; маленькому графу Горику такая слабость еще была простительна, герцогу Окделлу — уже нет. Ричард гадает, сколько осталось до рассвета, как вдруг неожиданный тихий стук в дверь заставляет его вздрогнуть. Сердце стучит быстро-быстро, и Ричард зло трясет головой: не вовремя он стал шарахаться от собственной тени. Сегодня слишком важный день. Нужно либо стоять на площади Святого Фабиана с высоко поднятой головой и уверенно смотреть в свое будущее, либо вообще туда не выходить. Пол под ногами холодный, но открыть нежданному ночному посетителю нужно. Дверь с тихим скрипом отворяется, и Ричард щурится от света свечи в руках гостя, в котором с удивлением узнает Валентина Придда. — Привет, — выдыхает тот. — Не спишь? — Как видишь, — разводит руками Ричард и отходит в сторону, чтобы пропустить его внутрь. Медленно прикрывает дверь, чтоб не шуметь. — Я так и знал. Придд без приглашения, но очень аккуратно опускается на край кровати, отставляет в сторону подсвечник. Пламя подрагивает и тут же выравнивается, и в его теплом свете лицо Валентина кажется даже не таким бледным, как обычно. Ричард садится рядом и молчит. Валентин заговаривает первым: — Как рука? Ричард смотрит на перемотанную кое-как правую ладонь, зачем-то сжимает-разжимает ее и ожидаемо морщится. Болит не настолько сильно, чтобы затуманить сознание, но всё-таки слишком сильно для относительно неглубокой раны. Нормально разобраться с порезом можно будет уже вечером, а сейчас остается только терпеть. Лишь бы не заражение. — Терпимо. Валентин кивает, хотя во взгляде у него мелькает беспокойство, которое Ричарда вдруг почему-то успокаивает. Их едва ли можно назвать друзьями. Полгода — слишком малый срок, чтобы назвать кого-то настоящим другом, а уж если сложить их характеры: скрытный у одного, упрямый у другого, — то уж тем более ни о какой дружбе речи идти не может. К тому же Ричард помнит, что они по разные стороны баррикад: он сам — навсегда сын мятежника, это клеймо не спадёт, пока на троне будет Оллар; Придды же верны короне, а скорее, по-настоящему никому, кроме самих себя. Даром что Люди Чести. И всё-таки Валентин помог ему во время экзамена, да что там: практически спас. И сейчас он здесь, хотя мог бы лежать в своей комнате. Даже если он пришел не столько утешить, сколько утешиться сам, выбрал он именно Ричарда — и вряд ли ошибся дверью. — Спасибо, — искренне говорит Ричард. — За сегодня. Ты не должен был мне поддаваться, и я... Я у тебя в долгу. Придд хмыкает: — Ох уж эти Окделлы со своим долгом... — Просто прими благодарность. — Принимаю. Не за что. Я все равно в списке выше тебя оказался, так что не велика потеря. — И добавляет, словно оправдываясь: — Было бы несправедливо отдавать тебя на истязание Арамоне, он просто хотел тебя завалить. — Я привык, — отмахивается Ричард. — Тверд и незыблем? — Что-то, я смотрю, ночь развязывает тебе язык. — А кому нет? На этот вопрос Ричард не отвечает. Он горбится, упираясь локтями в колени, пересчитывает взглядом камни в полу. Опять смотрит на повязку на руке, давит на рану большим пальцем. Тверд и незыблем. Должен быть. Как непоколебимая скала, которой не страшны никакие бури. А на деле чувствует себя мелким камнем, по воле чужого сапога летящим в воздух. Боль от раны помогает хоть на мгновение вернуться в реальность. На плечо ему вдруг мягко ложится рука. — Дикон, выдыхай. Тот поворачивает голову и встречает серьёзный взор Валентина. По нему всегда трудно прочесть его эмоции, но в отблесках пламени свечи Ричарду кажется, что в этом глубоком взгляде отражается его собственное одиночество, уже давно пустившее в душе корни. Он действительно выдыхает. Через силу улыбается. Валентин щурится одобрительно, хлопает его по плечу, поднимается на ноги. — Спокойной ночи, — бормочет Ричард, когда Валентин уже шагает за порог. Тот оборачивается, коротко кивает и выскальзывает за дверь. Свет свечи он уносит с собой, но объятия темноты больше не кажутся такими холодными.