Дефект

Когда в тридцатый день рождения запястье Дина остается девственно-чистым, он чертовски этому рад. Не потому, что не хочет быть младшим в паре — ради бога, ему совершенно плевать, какого возраста его партнерши. В конце концов, Дин открыт для всех женщин, которым от восемнадцати до пятидесяти. К тому же сорок лет, проведенные в Аду, по умолчанию делают его старшим. Нет, причина не в этом. Просто у Дина перманентные проблемы с Сэмом, который постоянно врет в глаза и явно скрывает какой-то кошмарный секрет. После настолько чудовищно долгой разлуки это воспринимается так остро и больно, как никогда. Дин все надеется, что они смогут как-то это уладить, поговорить. Однако в итоге все заканчивается тем, что Сэм устраивает блядский апокалипсис, разбираться с которым так некстати теперь приходится Дину. И меньше всего на свете он может в этот момент думать еще и об ошивающейся где-то в мире паре. Нет, спасибо. Пока не надо. *** В тридцать один Дин не хочет ничего и никого. Безмерная усталость от демонов, ангелов и чертовых архангелов настолько всепоглощающая, что, даже если бы заветные буквы и появились в итоге на его запястье, Дину было бы абсолютно похуй. А еще Сэм умудряется всю душу из него вытягивать своими бесконечными пиздостраданиями по поводу и без. Впервые в жизни Дин готов по-настоящему сдаться, и никакая встреча с парой, которая, по словам многих, всегда изменяет жизнь к лучшему, ему не поможет. *** В тридцать два у Дина чуть ли не впервые есть время задуматься о том, что, вероятно, буквы на его коже никогда и не проступят. В их странном мире подобное случается нечасто, но такое вполне возможно. Да и не то чтобы эти буквы были ему нужны. У него есть Лиза — одна из самых красивых женщин Штатов, уж Дин-то знает наверняка. Есть Бен — самый офигенский пацан, которого он когда-либо встречал. Чудесная, идеальная семья, о которой многие только мечтают. Только вот Дина у них, к сожалению, нет. Дин так и остался на кладбище в Лоуренсе. Застыл между этим миром и недостижимой Клеткой. Однако Лизу это вроде как устраивает. Может, потому что ей уже тридцать один, а ее запястье все так же остается чистым. Иногда она шутит на тему того, что им с Дином, таким неприкаянным, повезло найти друг друга. Дин кивает, хотя замечает грусть за показной беззаботностью ее улыбки. Знает, что в его объятиях она не чувствует себя такой счастливой, как хотела бы, что врет сама себе. Тем не менее он старается для них с Беном, правда старается. Делает все возможное, чтобы им было хорошо. А потом в его жизнь снова врывается Сэм, сметая эту фальшивую идиллию как карточный домик. Может, оно и к лучшему. *** В тридцать три Дин опять чертовски занят, чтобы дать себе возможность всерьез подумать о своих проблемах с парой. Сперва — попытками вернуть Сэму душу. Потом — попытками уберечь от возвращения воспоминаний. Жизнь вокруг снова закручивается смерчем, не давая толком перевести дыхание. И даже если иногда он и вспоминает о том, что где-то, по всей видимости, живет предназначенный ему Судьбой человек — это вопрос даже не третьестепенной важности. Живет и живет, возможно, они когда-нибудь встретятся. Не то чтобы Дин знает, что будет делать после этой встречи — таскать несчастную девочку с собой по мотелям и учить штопать его после неудачных охот? Так себе перспектива. Но все же временами в голову нет-нет да и закрадывается мысль о том, что если и Сэм найдет свою пару, они могли бы попробовать где-то осесть. Вдруг получилось бы лучше, чем с Лизой? Так что изредка, когда под колесами расстилается бесконечная дорога, а болтать больше совершенно не о чем, они с Сэмом позволяют себе вот такие сопливо-сахарные мечты о двух соседних домах. И Дин почти даже верит, что у них получится. *** Тридцать четвертый день рождения Дин встречает практически на пороге психушки и в бегах. Сэм со своим долбаным Глюцифером соревнуется за внимание с Диком Романом. И ни конца, ни края проблемам не видно. Поэтому Дин в очередной раз умудряется благополучно забыть, что вроде как ждет, когда его паре стукнет тридцатник — если уж на то пошло, абсолютно дурацкое правило их мира, которого они с Сэмом в упор не понимают. Да многие не понимают, если честно. К тридцати годам нормальные люди давно уже находят кого-то, с кем хотели бы создать семью. А потом в один прекрасный момент у них на руках появляются инициалы совершенно посторонних людей, и вся выстроенная жизнь просто рушится. Впрочем, у Винчестеров и без того немало вопросов к Богу, создавшему этот не в меру ебанутый мир таким. Наверное, именно потому тот до сих пор так и не отважился познакомиться с ними лично. Положа руку на сердце, в этом году Дин пропускает не только свой день рождения — вообще все памятные даты. Реально не до того. И ремешок часов он тоже уже полгода как перестает расстегивать — спасибо Сэмми, подарившему водонепроницаемую модель. Весна в самом разгаре, Кас забрал все сумасшествие брата себе, у них объявился новый пророк и, господи, Дин чертовски рад, если удается хотя бы поспать раз в несколько дней. Поэтому в голове вообще нет места для посторонних мыслей. Так что, пожалуй, он бы еще долго ничего не замечал, если бы в одно прекрасное утро чрезмерно угрюмый Сэм не обратил его внимание на очередной пиздец, так некстати случившийся в их жизни. Дин как раз перешнуровывает ботинки, прикидывая, сколько им сегодня придется наматывать миль по городу, когда вернувшийся из ванны Сэм вдруг встает прямо перед ним и просит: — Сними часы. Дин оставляет шнурки в покое, выпрямляется и расстегивает ремешок, не особо понимая, что брату нужно от его часов. Да так и застывает, не в силах оторвать взгляда от своей руки — на некогда чистом запястье теперь красуются две красные буквы. Такие яркие, будто свежая татуировка. Или кровь. Да, чем-то похожи на кровь. И даже если бы Дину захотелось подумать, что это совершенно не те «С» и «В», которые означают то, что означают — их вырезанные копии до сих пор находятся на багажнике Детки. Дин помнит, как Сэм их вырезал — при всем желании ни с чем не спутаешь. А чтобы совсем уж отпали всякие сомнения, Сэм закатывает рукав рубашки и показывает свою метку: «Д» и «В», также топорно вырезанные не самым острым ножом. Дин тогда все пальцы себе исцарапал, прежде чем довел дело до конца. В животе будто вакуумная дыра образуется, а спина мгновенно становится мокрой. Блядь, как же мило, что в этом мире еще остались вещи, способные напугать Дина до усрачки. Очередное спасибо Богу, и все такое. — У тебя был день рождения? Вопрос максимально тупой, но Дин понятия не имеет, как реагировать на то, что видит. — Ага, позавчера. — Сэм шумно выдыхает и садится на свою кровать. — Я тоже о нем забыл. Сегодня только их заметил. Потрясающе. Просто потрясающе. Дин не отвечает, потому что отвечать тут не на что. Кроме страха внутри нет ничего, а страх — это последнее, что ему нужно перед охотой. Потому он возвращает часы на место и вновь наклоняется к ботинкам. Он не уверен на сто процентов, но, кажется, Сэм выдыхает с облегчением. *** В следующий раз Дин вспоминает о том, что этот самый пиздец из их жизни никуда не делся, и вряд ли когда-нибудь денется, когда Сэм впервые забирается к нему в кровать. В ту ночь Дин лежит без сна уже несколько часов, прогоняя в памяти прошедший день, который закончился долгожданной смертью блядского Романа. Вспоминает, как Кас в последнее мгновение, успел оттащить его на другой конец комнаты, и их только чудом не зацепило отвратной черной жижей — черт знает, чем она могла им угрожать. Однако Кроули уволок у них из-под носа бедолагу Кевина, и теперь нужно как-то решать еще и эту проблему. От одной только мысли о том, что, возможно, за парнем придется спускаться в самый Ад, все внутри переворачивается. Чертовски досадно, что в последние годы у них не было ни одной чистой победы — все время случается все новая и новая херня. Дин лежит на боку на краю кровати, и только поэтому у Сэма получается провернуть свой маневр — в одно движение устроиться у него за спиной, а потом еще и положить руку на пояс. Будто бетонной плитой придавить. Это настолько идет вразрез со всем, что они делали когда бы то ни было, что Дин тут же забывает и про Кроули, и про Кевина — волна страха буквально омывает его с головы до ног. Он бы и рад пошевельнуться, чтобы спихнуть Сэма куда-нибудь на пол, но просто физически сейчас на это неспособен. А еще он вроде как и не должен ничего подобного делать, потому что они предназначены друг другу блядской Судьбой. Поэтому Дин только до боли сжимает в пальцах простынь и каменеет под осторожными поглаживаниями. Народ вокруг часто любил рассказывать, что при знакомстве со своей парой у человека кардинально меняется вся жизнь. Что он впервые встречает того, кого понимает, как себя. Кого с первого же прикосновения начинает любить больше, чем весь мир. Чувствуя, как Сэм медленно приспускает его трусы, Дин думает, что народ, очевидно, пиздел — с появлением букв лично у него ничего не изменилось. Сэм как был центром его персональной Вселенной, так им и остался. А то, что теперь брат еще и на его задницу покушается — ничего кроме страха и какого-то беспросветного отчаяния не вызывает. Они и так всю жизнь были друг к другу слишком близко — не надо ближе, господи, просто не надо. Но Дин ничего из этого Сэму не говорит. Съеживается весь, когда к ягодицам прижимается твердый член. Стискивает сильнее зубы. Блядь, и ведь даже насилием все происходящее назвать язык не повернется. Не потому, что Дин не отталкивает, а молча терпит — просто в паре оба по умолчанию друг друга хотят. Это все знают, это закон мироздания. И наверное чертовски забавно, но Дин ни разу, вот честно ни разу не думал, что его парой может оказаться мужик. Тем более этот конкретный мужик, от одной мысли о сексе с которым хочется просто пойти и сдохнуть. Блядь, ну как так получилось, что вся эта поебень не учитывает вероятность инцеста? Это же в корне неправильно, должны хоть какие-то рамки быть, разве нет? Хотя, судя по тому, как Сэм увлеченно трется о его задницу и тяжело дышит — инцест является проблемой для одного только Дина. От этого почему-то становится обидно аж до слез. Реально на глаза наворачиваются. Сэм не пытается его возбудить — только гладит по груди и животу все более жадно, движется быстрее. А затем кончает с тихим выдохом: «Дин». Будто это правильно и совершенно нормально. Ну, похоже, теперь для него все так и есть. Вот только Дин не может, просто не может этого принять. Подозревает, что никогда и не сможет. Он все так же молча ждет, пока Сэм переведет дыхание, уберет свою руку и слегка отодвинется, а потом заставляет себя встать с кровати и пойти в душ. Тело после этого подросткового недосекса ощущается будто онемевшим, совершенно Дину не принадлежащим. Словно у него не осталось абсолютно ничего своего — Сэм все забрал себе. Слезы продолжают жечь глаза, когда Дин встает под прохладный душ. Некстати вспоминаются наивные мечты о стоящих рядом домах и счастливых семьях. Что ж, вероятно, счастливая семья Дина теперь будет выглядеть как-то так. Он до боли закусывает губу и заставляет себя тщательно намылиться, а затем также методично смыть мыльную пену, и ни о чем, вот вообще ни о чем не думать. *** — Мы можем это обсудить? — спрашивает на следующее утро Сэм, когда они едут по шоссе, и Дину совершенно негде от этого разговора скрыться. Несколько секунд он раздумывает над тем, чтобы сделать музыку громче и просто проигнорировать Сэма, но в итоге крепче сжимает пальцы на руле. — Не вижу смысла. Дин правда его не видит. Буквы решили все за них — от этого не сбежать, не уйти, не спрятаться. А раз Сэм и не пытается прятаться, значит, Дину тоже придется подстроиться. Брат же теперь без всей этой поебени пропадет. — Ага, я так и думал. — Сэм хмурится, глядя на расстилающуюся до горизонта дорогу. — Так и думал. По большому счету Дину наплевать, о чем там думал или не думал Сэм. Толку-то. Тут хоть все мозги себе сломай — решения не найдешь никакого. От чертовой метки просто невозможно избавиться — она проступает и после порезов, и на обожженной коже. Впрочем, Дин ни разу и не слышал, чтобы хоть кто-то действительно пытался ее удалить — обычно отыскавшие друг друга пары чертовски счастливы. И то, что Дин оказался таким дефектным, Сэма вроде как волновать не должно. Или должно. Или хер его вообще знает. *** Они так и не разговаривают об этом, потому что разговаривать тут абсолютно не о чем, но теперь в их отношения добавляется то страшное, из-за чего Дина раз за разом прошибает холодный пот. Они продолжают брать номера с двумя кроватями, и большую часть времени Сэм, слава богу, спит на своей. Но иногда он приходит, и Дин ненавидит такие ночи. За последние несколько недель это случалось четыре раза, и, по правде говоря, Дин понятия не имеет, от чего Сэм умудряется ловить свой кайф. Если бы самому Дину приходилось вот так тереться о совершенно безучастного партнера, у него бы, наверное, даже не встал. В конце концов, Дин привык к тому, что его хотят. Сэму, очевидно, все равно. Впрочем, если так подумать, это не единственная его странность. Во время завершающей стадии беготни с левиафанами Дин не особо замечал то, что происходило с братом, но теперь все перемены видит ясно. Сэм стал спокойным, даже слишком. Он практически не ведется на редкие подколки, которыми Дин по привычке его закидывает. Не нервничает перед охотами. Не пытается из кожи вон вылезти, чтобы вытащить Кевина из лап Кроули. И когда очередной ночью Сэм стягивает с него трусы, а потом впервые укладывает на живот, Дин, наконец, понимает, что во всем виноват Люцифер. Несмотря на то что Кас забрал себе боль брата, к тому вернулись воспоминания о проведенных в Клетке полуторах столетиях, а довеском и обо всем, что он делал без души. Сложно остаться прежним, даже просто зная, какой ты пиздец пережил и совершил. Сэм и не остался. Может, поэтому ему и плевать — хочет Дин его или нет. Может, поэтому он и лезет наглыми пальцами внутрь, бесцеремонно готовя его для себя. Дин сжимает в кулаках подушку, утыкается в нее носом и надеется, что все закончится быстро, не придется долго терпеть. В конце концов, непривычные к подобному мышцы будут сжимать слишком сильно, да и Сэм вроде как очень его хочет — вполне гремучая смесь. А потом брат будет отходить от очередного оргазма, тогда как Дин сможет встать с этой чертовой кровати и смыть с себя его прикосновения. Увы, Дину сегодня совершенно не везет — все случается совсем не так, как до этого. Возможно, до Сэма все же дошло, что происходящее чуток неправильно. Ну или, что более вероятно, ему просто остопиздело трахаться с живой куклой. Дину похуй на причины — хорошо бы была возможность просто его остановить. Но ее нет, также как нет и способа убрать ненавистные буквы с запястья. Сэм сперва долго и тщательно растягивает неподатливые мышцы, пока смазка не начинает хлюпать и скатываться густыми каплями по мошонке. А потом очень медленно и осторожно толкается внутрь, и Дин с трудом сдерживает желание резко податься ему навстречу, чтобы стало по-настоящему больно. Чтобы ни одного приятного ощущения. Он попросту не готов становиться соучастником этого пиздеца. Но ни Сэма, ни предательское тело желания Дина не волнуют совершенно. Сэм движется плавно, то и дело меняя угол до тех пор, пока Дина не прошивает резким неожиданным возбуждением. Абсолютно ему ненужным. И дальше с каждым толчком становится только хуже. Тело ластится к рукам, подстраивается под мягкие движения. Волны удовольствия то и дело затапливают с головой, и Дин стискивает зубами уголок подушки, чувствуя, как на глаза снова наворачиваются злые слезы. Похоже, рыдать в постели — это его новое хобби. Кому рассказать — засмеют. Не то чтобы у Дина было желание с кем-то делиться этим кошмаром, конечно. Он вообще ничего из этого не хочет. Как-то отстраненно отмечается, что яйца уже поджимаются от бешеной потребности кончить. Что бедра давно встречают на полпути каждый толчок, а в паху закручивается оргазм, подстегиваемый уверенной дрочкой. Сэм ускоряется, выстанывает свое неизменное: «Ди-и-ин». И на какую-то секунду из головы исчезают вообще все мысли, сметенные сладким, выматывающим удовольствием. Но потом волна отступает, а на ее месте остается привычная холодная пустота. Пожалуй, ставшая даже холоднее, чем раньше. И когда Сэм отстраняется, ласково огладив напоследок поясницу, Дин впервые скидывает с себя его руку — он просто не в состоянии больше выносить его прикосновения. Не сейчас. Хотя бы не сейчас. Под душем становится немногим легче. Дин смывает с себя следы непрошенного удовольствия и почти жалеет, что так с Сэмом и не поговорил. Может, сейчас не было бы настолько тошно и противно. С другой стороны — о чем тут разговаривать? Буквы на руке красноречивее всяких слов указывают на то, кому Дин принадлежит. Теперь уже всецело. Он выходит из душа не менее чем через полчаса, опасаясь, что Сэм решил его дождаться, но тот лежит на своей кровати, повернувшись к Дину спиной. Не то спит, не то притворяется — неважно. Облегчение ощущается гораздо более сладким, чем недавно испытанный оргазм, и за это Дин практически ненавидит их с Сэмом обоих. *** Наутро после этого первого полноценного секса Сэм так долго и пытливо смотрит ему в глаза, что Дин едва не срывается. Едва не говорит ему: «Ну чего, чего ты, блядь, от меня еще хочешь? И так уже забрал все, что было». Он прикусывает язык чуть ли не до крови только потому, что Сэм и правда во всем этом пиздеце не виноват. Он ведь любит. Как умеет, как привык — эгоистично, нагло, жадно. Но Дин сам его таким воспитал — если уж и винить кого-то, то только себя, а в этом смысла еще меньше. Поэтому Дин отводит взгляд и спрашивает, какие новости есть о Кевине. Хороших, как обычно, никаких. В результате они возвращаются в хижину Руфуса, и там внезапно возникает еще одна проблема. Раньше они с Сэмом попеременно спали на старом продавленном диване, уступая друг другу единственную кровать. Теперь этого делать вроде как не нужно. Теперь вроде как можно спать вдвоем. Дин знает, что по все тем же блядским законам их мира, его не должно мутить от одной только мысли об этом. Наоборот, он должен радоваться каждой возможности прикоснуться к своей паре. И, блядь, будь на месте Сэма кто-то другой — вообще уже кто угодно! — так бы и было, наверное. Но почему он? Господи, почему именно он? Сэм ничего не говорит, когда вечером Дин малодушно сбегает спать на диван. Как и на следующую ночь. И на следующую. Дни тоже проходят спокойно и до одури скучно. У сверхъестественных тварей как раз началось сезонное летнее затишье, так что делать им обоим совершенно нечего. Дин лениво ковыряется в Детке. Сэм также лениво просматривает новости. Тишь да гладь. И если бы не горящие на запястье буквы, Дин, наверное, был бы даже рад такой необходимой передышке. Но из-за этого пиздеца между ними, он все время чувствует себя напряженным сверх меры. Каждый раз ждет, что Сэму надоест просто на него смотреть, и они вновь окажутся ночью в одной постели. Ну, Сэм с легкостью ледокола разбивает его страхи, когда на четвертый день хватает Дина за руку и бесцеремонно валит на кровать в обед. В этот раз он укладывает Дина на спину, стаскивает с него футболку, достает из шлевок его ремень, а затем крепко стягивает им запястья, вынуждая вытянуть руки над головой. И вместо того, чтобы сказать, что для таких ролевых игр уж точно еще слишком рано, Дин неожиданно для себя расслабляется. Потому что все, ну все — нет у него теперь возможности остановить Сэма, что бы тот ни решил в этот раз с ним сделать. Становится почему-то легче дышать. И Дин даже приподнимает бедра, когда Сэм снимает с него джинсы и трусы. Он совсем раздетый, а Сэм совсем одетый, и при дневном освещении этот контраст воспринимается особенно сильно. Впрочем, Дин ни за что на свете не собирается на него сейчас смотреть. Он отворачивает голову в сторону, утыкаясь носом в плечо, зажмуривается. Ждет, когда раздастся шорох одежды или хотя бы звук расстегиваемой ширинки, но Сэм раздеваться не спешит. Широко разводит ноги Дина в стороны — господи, как шлюхе! — и устраивается между ними. А потом наклоняется, мазнув волосами по животу, и просто берет в рот. Дина аж подкидывает от этого неожиданного ощущения. Он стискивает зубы, но куда там — это не помогает остановить ни мычание, ни практически сразу последовавший за ним стон. Сэм принимает глубоко, жарко, оглаживает член языком. Делает все настолько идеально, будто провел в постели с Дином многие годы. Черт, да даже у Лизы после месяцев совместной жизни не получалось сосать так упоительно и правильно — Дин всегда ей помогал руками, движениями бедер. Сэму же ничего подобного не нужно. Наоборот, он жестко прижимает Дина к кровати, держит, не давая подмахивать, и пропускает, пропускает член в горло до самого основания. Лежать спокойно не получается никак. И уж тем более не выходит быть тихим. Дин выгибается, мотает головой по подушке, стонет от того, как Сэм сильнее стискивает губы. Чувствует, что еще совсем немного, и он сорвется, захлебнется в ярком оргазме. Распахивает глаза, сжимает до боли кулаки, подбирается весь — но Сэм вдруг поднимает голову, выпуская член изо рта. Тот влажно шлепает по животу, и Дина встряхивает. А потом еще раз, когда Сэм приподнимает его за бедра и толкается наглым языком внутрь. Блядь, да что же он творит? Брат трахает его самозабвенно — резко, быстро, бесстыже. Так, как, видимо, не решился в тот единственный раз членом. Слюна хлюпает, затекает внутрь, выливается, щекоча копчик. Дин упирается пятками в матрас, раскрываясь больше, шире. Ему так хочется, так сильно хочется. Так нужен, необходим этот язык как можно глубже. Еще, еще, еще! Однако стоит Дину войти в ритм, как Сэм выскальзывает из него, не позволяет насадиться снова. Вместо этого обхватывает влажными губами одно яичко, чуть посасывает, выпускает, берет в рот второе. Дину кажется, будто их в теплое масло окунают — нежно, мокро, хорошо, господи, как хорошо. Он всхлипывает, толкается бедрами вверх, и Сэм вновь проходится своим гибким языком от основания члена до текущей головки. Тщательно ее облизывает, щекочет щелку и — блядь, да! — опять берет в рот. Дин за ним не успевает. Ощущения меняются слишком быстро — яркие, сладкие. Он задыхается, мечется, то и дело пытаясь выкрутить руки из ремня, только ничерта у него не выходит. А когда пальцы Сэма легко преодолевают сопротивление мышц и давят на простату, Дин выгибается с громким стоном. Желание кончить из разряда сильных мгновенно переходит в невыносимое. Дин свихнется, просто свихнется, если сию же секунду не спустит. Но Сэм и не думает прекращать свою пытку — то расслабляет губы до едва ощутимой ласки, то с силой их сжимает, пуская член глубже в горло. И гладит, беспощадно гладит одно и то же место внутри. Дин не знает, сколько это продолжается, но пальцы уже движутся в нем совсем легко, а во рту у Сэма давно пошло хлюпает. Поджавшиеся яички ноют, все тело крутит от необходимости сбросить ставшее практически болезненным напряжение. Так что ничуть не удивительно, что в итоге Дин обрывает очередной стон на середине и сдается, выталкивая из пересохших губ три слова: — Пожалуйста, Сэм, пожалуйста. И брат неожиданно слушается — сразу же прекращает играть, сжимает губы плотнее, принимаясь сосать жестко, быстро. Да, да, да, так! Дин прикусывает кожу на своем предплечье, толкается навстречу этому потрясному рту, а в следующее мгновение его буквально затапливает обжигающе-пряная волна. Кажется, Дин кричит, практически себя не слыша, пока Сэм жадно глотает его сперму. Пока тело выламывает от терпко-сладкого удовольствия. Господи. Господи-боже-блядь. Он все никак не может отдышаться, судорожно глотая душный июньский воздух. Дрожит, толком этого не осознавая. Вообще ни о чем не помнит и не думает. Разве что пробегается рассеянным взглядом по деревянным потолочным балкам — за каким-то хером начинает их считать. Сбивается ни то на пятой, ни то на шестой. Сэм как ни в чем не бывало вытирает рот ладонью, приподнимается, выпутывает руки Дина из ремня и встает с кровати. А затем говорит, даже не пытаясь скрыть заметную хрипотцу в голосе: — Я пойду в душ первым, а то ты будешь торчать там до вечера. После чего сваливает, оставляя Дина наедине с клубком противоречивых эмоций, ни одну из которых разбирать сейчас нет ни сил, ни желания. Но, похоже, Сэм все же отыскал эффективный способ его дожать. *** Ютиться на диване теперь оказывается совершенно бессмысленно. Потому что если Дин не приходит ночью в их общую кровать — Сэм просто тащит его на нее днем. А так как при ярком свете заниматься сексом гораздо хуже, чем в полумраке, Дин старательно привыкает спать с братом в одной постели. На самом деле это не так страшно, как могло бы показаться на первый взгляд. Сэм не имеет привычки перетягивать на себя одеяло, да и вообще сильно ворочаться — утыкается носом в стенку и спит так до самого утра. Дина такой расклад абсолютно устраивает. А даже если они и просыпаются в обнимку, то только потому, что Дин во сне закидывает на него руку или ногу. Не идеально, но терпимо. Чего нельзя сказать о сексе, от которого Дину с каждым днем становится только паршивее. По всей видимости, новая грань их отношений нихуево так развлекает мающегося от скуки Сэма, поскольку трахаются они теперь практически ежедневно. И каждый блядский раз по одному сценарию — Сэм связывает Дина или придавливает своей тушей к матрасу, а потом ласкает до тех пор, пока Дин не начинает вымаливать позволения кончить. С ностальгией вспоминаются те прекрасные первые разы, когда брат никакого отклика от Дина не ждал. Теперь же Сэму явно в кайф находить все новые и новые способы свести его с ума, унизить еще сильнее. Так что Дин уже на двести процентов уверен — это влияние Люцифера. Откуда бы еще Сэм подобной гадости набрался? Впрочем, от этого понимания нихрена не легче. Дин буквально ощущает, как с каждым новым «пожалуйста» в нем что-то ломается, рвется, взрывается, подобно испорченным лампочкам. Может, именно поэтому в итоге все и заканчивается тем, чем заканчивается. *** Этой ночью Дин опять лежит на спине со связанными запястьями, а Сэм жесткими толчками вбивает его в матрас. Совершенно неясно, откуда у него столько выдержки, потому как сам Дин давно течет, будто настоящая блядь, да еще и подмахивает, не в силах себя остановить. Стонет в голос на радость Сэму от каждого резкого движения. Перед глазами все плывет, яйца ощущаются такими полными, какими не бывали, наверное, никогда. Но Дин каким-то чудом тоже умудряется держаться, не просит, пока еще не просит. А потом Сэм наклоняется, меняя угол и входя совсем уже сладко-глубоко, шепчет на ухо: — Тебе стоит только сказать. И этого вдруг становится слишком, слишком много. Дин зажмуривается, выдыхает, признавая очередное поражение: — Пожалуйста, дай, дай. В ответ Сэм тут же обхватывает член уверенной ладонью, стонет с ним в унисон, начинает двигаться быстрее, сильнее, охуеннее. Дин сжимает его в себе, выгибаясь от сладкого удовольствия, захлебывается жаркой волной. И кончает, так ярко кончает, что на глазах выступают беспомощные слезы. Боже, ну почему, почему с ним настолько хорошо? Брат валится рядом, освобождает Дину руки и только после этого откидывается на спину, переводя дыхание. Поэтому Дин уже привычно принимается растирать ноющие запястья, мысленно уговаривая себя пойти в душ. Все тело — потное и в сперме — ощущается грязным, тошнотворно мерзким. Нужно как можно скорее смыть с себя запах Сэма, только вот нет никаких сил встать. И из-за этого мутит с каждой минутой все сильнее. Дурацкие слезы продолжают течь по щекам, будто Дин сопливая девчонка, которая только и умеет, что рыдать в подушку. Блядь, как же хуево. От одной мысли о том, что вот так придется провести всю оставшуюся жизнь, малодушно хочется пустить себе пулю в лоб. Впрочем, Дин уверен, что Сэм и без того доломает его такими темпами от силы через неделю. Только что он потом будет делать с совершенно бесполезным Дином? Им же еще работать. — Сломаюсь окончательно, — тихо произносит он в ответ на собственные мысли. Не ждет ничего от Сэма, а потому вздрагивает, когда тот громко произносит: — Да господи, блядь! — и резко поднимается с кровати. Минуту спустя Сэм возвращается с влажным полотенцем, принимаясь поспешно стирать с Дина остывшую сперму. Дин его не останавливает, но и благодарности не испытывает. Он сейчас вообще ничего не испытывает. Закончив, Сэм садится на край кровати и тяжело вздыхает. — Что, по твоему мнению, между нами происходит? Вопрос вроде бы простой, но в то же время настолько сложный, что Дин теряется, не в силах выдавить из себя ни слова. Какое-то время Сэм молчит, в итоге кивая своим коленям. — Ладно. Тогда постарайся меня услышать. Мы можем сколько угодно играть в жертву и насильника, если тебе так легче нас принять, мне не жалко, Дин. Но хотя бы попробуй признаться самому себе в том, что ты всего этого также хочешь. Я правда понятия не имею, как тебе еще это доказать. Дин внутренне весь подбирается, тоже садится, облокачиваясь о спинку кровати. Кто тут еще себе врет, в самом-то деле. Как Сэм может быть настолько слепым? Так что Дин на секунду зажмуривается и все же говорит: — Я не хочу. Ну вот он это и озвучил. Наконец-то расставил все точки над «і». Сделал то, что должен был еще в первую ночь, когда брат к нему полез. Сэм шумно выдыхает и качает головой. — Я ведь знал, понимал, что ты живешь в отрицании, но, господи, неужели аж до такой степени? — Каком нахуй?.. — Ты меня трогаешь, Дин! Дин замолкает из-за этого окрика, вскидывается, пытаясь лучше разглядеть Сэма в полумраке комнаты, а тот тем временем продолжает: — С тех пор как у нас появились буквы, ты постоянно меня трогаешь — обнимаешь, гладишь, за руку берешь. Я потому к тебе и сунулся в тот первый раз — был уверен, что ты хочешь именно этого. — Он горько усмехается и запускает пальцы в волосы, запутывая их сильнее. — Представь мое удивление, когда до меня дошло, что ты всех этих прикосновений вообще не замечаешь. Ну приехали. Впрочем, удивляться тут особо нечему — это ведь тоже любимая практика Люцифера. Искривлять факты, заставлять человека поверить в реальность нереального. Надо же, каким Сэм оказался способным учеником. Дин не видит смысла продолжать этот бредовый разговор — молча встает с кровати и перебирается на диван. Какое-то время лежит, прокручивая в голове слова Сэма, но так и не находит им ни единого подтверждения. *** Весь следующий день они держатся друг от друга на максимальной дистанции, которую позволяет крохотная хижина — разве что не распластываются по противоположным стенам. Дин старается побольше времени провести во дворе с Деткой, но, положа руку на сердце, он давно успел и починить в ней все, что только было можно, и помыть ее внутри и снаружи — дважды. В итоге, когда от голода уже начинает подводить живот, он заставляет себя вылезти из машины и зайти в дом. Сэм как раз удачно заканчивает приготовление ужина. Ладно. Пятнадцать минут в непосредственной близости от него Дин как-нибудь переживет. Сэм ставит перед ним тарелку с каким-то чертовски аппетитно пахнущим мясным рагу, садится напротив, а потом говорит: — Можешь от меня не шарахаться, я тебя больше пальцем не трону. И Дин застывает, не донеся ложку до рта. Хмурится. Да, спасибо, он этого и хотел. Вот только они же, блядь, пара — Сэм в итоге крышей поедет, если не сможет к нему прикасаться. Это вроде как тоже обязательное условие этого пиздеца. Даже в тюрьмах есть специальные комнаты, где пары встречаются хотя бы раз в неделю. Это все знают. Вздохнув, Дин отправляет ложку в рот — ох, до чего же вкусно! — и сосредоточенно жует, прикидывая варианты. — Мы можем установить какой-нибудь график, — наконец отвечает он, хотя меньше всего на свете хочет обсуждать эту мерзкую поебень. Сэм фыркает и качает головой. — Ты еще скажи, что выкатишь мне список допустимых действий. Да, тоже неплохая идея. Дин уверен, что без бутылки виски он такой список ни за что составить не сможет, но чем не вариант. — Нет, спасибо, обойдусь, — снова качает головой Сэм. — Если ты не в состоянии признать очевидное, то к черту все это. Будем жить как жили. Его непрошибаемая уверенность в каком-то там очевидном поднимает внутри волну злости. Кажется, что они вернулись на полтора года назад, и Дин снова вынужден общаться с наглым бездушным засранцем вместо брата. Господи, ну сколько же можно? Да, у Дина есть проблемы с прикосновениями и прочей небратской хуетой, но это ведь не значит, что Сэм должен к нему настолько паршиво относиться. Дин ни разу ни от кого не слышал, чтобы в парах были подобные сложности. Он быстро доедает свою порцию, встает из-за стола и подходит к раковине, чтобы перемыть скопившуюся там после готовки гору посуды. Тарелки не виноваты в закидонах Сэма, но Дин все равно начинает тереть их губкой с таким остервенением, будто это поможет решить очередную нерешаемую проблему. Сэм тоже доедает молча. Подходит, ставит свою тарелку в раковину, а потом принимается вытирать те, которые Дин складывает на столешнице. Вот и хорошо, что больше ничего не говорит. Варианты ему, видите ли, не нравятся. Как будто сам может придумать что-то лучше. Он же, блядь, даже не пытается вытащить их из этой задницы — наоборот, затаскивает только глубже. Так какого, спрашивается, хера Дин вообще должен опять о нем переживать? Хочет в очередной раз поехать крышей — пускай. Его право, давно уже взрослый мальчик. Домыв последнюю ложку, Дин швыряет ее куда-то в сторону Сэма, закрывает вентили и собирается было развернуться, но в следующую секунду запястье обжигает неожиданной болью. Дин замирает, переводит взгляд на свою руку и чувствует, как к горлу подскакивает тошнотворный комок — того и гляди весь ужин попросится наружу. Потому что Сэм с силой сжал его запястье, в то время как пальцы Дина — блядь, блядь, да блядь! — запутались у него в волосах. Дин не помнит, когда успел поднять руку. И уж тем более не помнит, чтобы собирался потрепать Сэма по голове — да не было ведь такого! Он просто хотел отойти от раковины, просто… — Я же говорил, — спокойно произносит Сэм, отпуская его. — Ты постоянно меня трогаешь. Ноги становятся ватными, но Дин все равно заставляет себя отступить на шаг, еще на один. Врезается задницей в край стола. Хватается за него, как за спасательный круг. Смотрит на Сэма широко распахнутыми глазами. Тот кидает полотенце на чистую посуду и отходит в сторону дивана, позволяя Дину сделать полноценный вдох. — Разберись с тем, что происходит у тебя в голове, Дин. Иначе рано или поздно ты и правда сам себя доломаешь. Я в этом принимать участие больше не хочу. Дин зажмуривается до боли, сжимает пальцы сильнее, но это не помогает, ничего, блядь, сейчас не помогает. Он не может, господи, просто не может находиться с Сэмом в одном доме, в одном городе, на одной планете. Поэтому Дин заставляет себя отлепиться от стола и чуть ли не бегом вылетает из хижины. Забирается в Детку на автопилоте, на нем же заводит мотор и выруливает со двора. Втапливает в пол педаль газа, как только вместо проселочной дороги под колесами оказывается прочный асфальт шоссе. И не думает, не думает, не думает о Сэме. *** В баре накурено, людно и шумно — Дина полностью устраивает это сочетание. Он в два глотка допивает содержимое своего стакана и просит бармена повторить. Хорошо. Впервые за два тошнотворно страшных месяца он чувствует себя действительно хорошо. Сэм остался примерно в двух штатах севернее, и в обозримом будущем Дин не собирается к нему возвращаться. Может, никогда и не вернется. Хуйню все несли о том, что парам нельзя надолго разлучаться, что они не могут жить вдали друг от друга. Дин сто раз уже бывал так далеко от Сэма, насколько это вообще возможно. И ничего — вполне себе живой и здоровый. Не сдох. Виски приятно согревает внутренности, пряно горчит на языке. Дин делает очередной глоток и снова оглядывает разношерстную толпу посетителей — выискивает себе компанию на вечер. Впрочем, подобные вещи давно не представляют для него никакой сложности. Поймать взгляд, улыбнуться, отсалютовать стаканом — и вот уже две симпатичные цыпочки плывут сквозь толпу к барной стойке. Черт, вот так подфартило. Дин довольно облизывается и начинает стандартный, почти набивший оскомину треп. Даже не пытается в этот раз запомнить их имена — просто не хочет. Чего он хочет, так это завалить девчонок на кровать в ближайшем мотеле. И оттрахать так, чтобы они потом рассказывали подружкам о лучшей ночи в своей жизни. Это Дин умеет, для него такое — раз плюнуть. Девочки оказываются понятливыми — выпивают всего по одному коктейлю, прежде чем позволяют увести себя в машину. Смеются всю дорогу, то и дело накрывая любопытными пальчиками его ширинку и щекоча ногтями шею. Дину хорошо. Вот честно, очень, очень хорошо. В первом попавшемся мотеле он снимает номер с самым большим траходромом, чтобы уж наверняка. По счастливой случайности в комнате оказывается еще и зеркальный потолок — о да, потрясающе. То, что нужно. Дин не разменивается на расшаркивания — сразу валит брюнетку на кровать, пока блондинка пытается стянуть с него джинсы. Цыпочки просто отпадные, у Дина давно таких не было. Горячие, сладкие, отлично знающие, как обращаться с парнями и их членами. И пока он с упоением облизывает сиськи одной, вторая вполне профессионально берет в рот. Дин на секунду задумывается, что, возможно, им придется заплатить — но это тоже не проблема, деньги у него есть. Главное, что Дину хорошо. Правда. Правда хорошо. Зеркальный потолок качается. Или это блондинка на его бедрах качается, пока засасывает свою подружку в порнушном поцелуе. Девочки жадно друг друга лапают, красиво стонут и изгибаются, позволяя Дину толкаться в жаркую глубину все быстрее. Идеально. Правда, сегодня он не такой внимательный, как обычно. Может, потому что цыпочки оказались самостоятельными и делают все правильно. Может, потому что он выпил на несколько стаканов больше, чем следовало. Может, потому что Дину на них плевать. Впервые в жизни абсолютно плевать. Эта мысль накладывается на оргазм — легкий, едва ощутимый, будто толком и не случилось ничего. Но ведь ему же было только что хорошо. Блядь, ему точно было хорошо! Дин откидывается на подушки, прикрывает глаза и думает, что если повезет — девочки найдут выход сами. Они и правда находят, но сперва сдирают с Дина двести баксов. Из-за запоздалого стыда он даже не думает спорить с завышенными тарифами. Плевать. Закрыв за ними дверь, Дин падает обратно на кровать, зажмуривается и впервые за весь вечер думает о Сэме. Похоже, тот со своими блядскими буквами что-то в нем безвозвратно испортил. Искалечил. Извратил. Дин не хочет, не может хотеть собственного брата — это грязно, неправильно и идет вразрез со всей его природой. Так какого же хера вынужденный секс с ним оказался намного охуеннее, чем с двумя шикарными девочками? А еще эта проблема прикосновений. Чертовы неосознанные прикосновения, при мысли о которых у Дина мгновенно холодеют кончики пальцев. Его пиздецки пугает, что, возможно, он и правда свихнулся, как некогда Сэм. Что больше не может доверять своему мозгу, который в обход сознания творит какую-то лютую дичь. И уж тем более Дину страшно задумываться о причинах. Он обнимает подушку и обещает себе разобраться во всем завтра на свежую голову, а потом практически сразу проваливается в мутный тяжелый сон. *** Утром Дин первым делом идет в бар и снимает очередную девочку. *** На пятый день запоя и таскания по всем окрестным барам Дину все же приходится признать, что проблема тут точно не в цыпочках. Они все так же стараются для него, а он для них. Оргазмы приходят исправно, удовольствие тоже есть. Вот только все это даже рядом не стояло с тем, что вытворял с ним в хижине Сэм. И чем дольше Дин торчит в Неваде, тем острее вспоминается каждое ненавистное прикосновение. Дин не желает думать об этом пиздеце, однако все чаще ловит себя на том, что скучает, просто скучает по брату. Это тоже не что-то новое — он всегда подобное чувствовал, стоило им с Сэмом разъехаться по разным концам страны. Просто связь все вроде как усугубила, усилила ощущения в разы. И, пожалуй, Дин впервые начинает подозревать, что, может, для Сэма тоже всю жизнь все было так же, как для него. Что Дин тоже всегда был центром его Вселенной. По крайней мере, метки на их запястьях указывают именно на это. Дин ведь знает, что бывают такие случаи, когда предназначенные друг другу люди встречаются раньше, чем у них появляются буквы. Далеко ходить не надо — его родители были из таких. Мама не дожила до своего тридцатилетия всего год, но сразу после ее смерти у отца на руке проступили черные инициалы. И пусть Джон тоже обычно прятал метку за часами, однако Дин ее несколько раз видел. Говорят, что отцу еще повезло — если бы мама умерла после закрепления связи, остались бы они с Сэмом сиротами намного раньше. Они с Сэмом. Теперь Дин уже не настолько уверен в том, что связь закрепил именно Сэм. Для этого в принципе ничего особенного и делать было не нужно — достаточно коснуться своей пары после появления меток. Не похлопать дружески по плечу через три слоя одежды, естественно. А так, чтобы кожей к коже, чтобы друг друга почувствовать. И если Дин действительно хватал его неоднократно за руку, то нет ничего удивительного в том, что Сэм в итоге притащился в его кровать. Только от перемены мест слагаемых все равно нихуя не легче. Связь закреплена, а значит, они с Сэмом спаяны намертво. Еще крепче, чем раньше. Некуда, просто некуда друг от друга деться. Не получится надолго убежать. Тем не менее Дин из принципа остается в Неваде и на шестой день, и на седьмой. Уговаривает себя перетерпеть эту выматывающую тоску, упрямо пытаясь заглушить ее алкоголем и еще большим количеством секса. *** А на восьмой день срывается в дорогу, как только продирает глаза. Выжимает из Детки максимум, пока несется по федеральной трассе. Потому как совершенно неожиданно для себя осознает, что Сэм ведь ни разу за всю неделю не позвонил. А что, если с ним что-то случилось? Если этот идиот решил в одиночку наведаться в гости к Кроули и потребовать их пророка назад, раз уж Дин все равно его бросил? Сэм ведь может, что угодно может — тоже же абсолютно безбашенный. До хижины Руфуса Дин добирается в какие-то совершенно рекордные сроки, только чудом не разъебав Детку на нескольких особо крутых поворотах. Он тормозит возле крыльца, выскакивает из машины, не потрудившись ее закрыть, взбегает по ступенькам и резко распахивает дверь. Запоздало понимает, что если бы задержался снаружи хоть на секунду дольше, то смог бы заметить — в окнах горит свет, а значит, Сэм никуда не делся, незачем было так врываться. Впрочем, внезапное появление Дина не то чтобы очень брата трогает. Сэм просто поднимает голову от книги, бросает на Дина короткий взгляд и говорит: — Привет. Будто и не было недели разлуки, будто он пережил ее совершенно спокойно, тогда как у Дина внутри все сжимается и дрожит. Он заставляет себя выдохнуть, всмотреться в Сэма внимательнее. Выхватывает взглядом растрепанные волосы, круги под глазами, с силой вцепившиеся в край книги пальцы, и понимает, что не, нихрена, не спокойно. — Привет, — отзывается Дин, захлопывая за собой дверь. В хижине сладко пахнет кофе и растущей неподалеку липой. Легкий ветерок трепещет старые занавески, гуляет по крепким деревянным балкам. И Дин как-то фоново отмечает, что непроходящая всю неделю тоска начинает потихоньку рассасываться. Господи, он дома, он снова дома. — Голодный? — все тем же тоном интересуется Сэм, закрывая книгу на закладке. Надо же, похоже даже не злится. Дин бы на его месте из себя всю душу вытряс. Впрочем, Сэм обещал, что пальцем к нему больше не прикоснется. Возможно, это относится вообще ко всему. Дин качает головой и нерешительно подходит ближе к столу. Понятия не имеет — почему. Ну, разве только из-за того, что ладони аж зудят от желания дотронуться. И это ведь тоже было всегда. После каждой разлуки, какой бы непродолжительной она ни оказалось, хотелось сгрести Сэма в охапку и держать, пока сердце не восстановит ровный ритм. Потому что глаза могут врать, а прикосновения — никогда. Сэм внимательно следит за его перемещениями, а потом тоже начинает двигаться — медленно поднимается со стула, будто боится спугнуть неосторожным движением, и Дину внезапно становится смешно. Да блядь, вот только подобной херни между ними не хватало. Он делает широкий шаг, преодолевая разделяющее их расстояние, и крепко прижимает Сэма к себе. А тот вдруг стонет еле слышно и тут же стискивает в ответ в настолько сильных объятиях, что аж ребра начинают трещать. Что там Дин думал минуту назад насчет ощущения дома? Забудьте. Вот, вот теперь он действительно чувствует себя дома. На своем месте, с ним, утыкаясь носом в шею и жадно вдыхая до боли знакомый запах. Нахрена, спрашивается, пытался от всего этого убежать? Ох, к черту, к черту те ебаные буквы, разберутся с ними как-нибудь — главное, что Сэм рядом. Здесь, живой. И теперь все остальное кажется вообще несущественными мелочами. — Думал сдохну, — бубнит ему в плечо Сэм. И от этого признания становится совсем хорошо. Дин сознательно — в этот раз уже точно — запускает пальцы ему в волосы, прочесывает спутавшиеся пряди. Проводит носом по чуть колкому подбородку. Коротко прижимается губами к теплой щеке. Сэм вздрагивает от прикосновений, поднимает голову. Смотрит в глаза так пристально, будто надеется прочесть там ответы на все вопросы. Ну, это он зря, конечно. У Дина этих ответов нет. Он вообще понятия не имеет, что и зачем делает — просто несется на волне порыва и радости от неожиданно долгожданной встречи. Нерешительно тянется к губам, но Сэм вдруг отворачивает голову и разжимает руки. — Нет, я не смогу. Блядь. Ощущается это так, будто он с размаху въебал Дину в солнечное сплетение. Дин тоже опускает руки, отступает на шаг. Стоило бы, наверное, отойти подальше, но он физически не способен этого сделать. — Значит, ко мне лезть можно, а к тебе нет? Не надоело еще меня унижать? — Ну вот поэтому и не смогу, — вздыхает Сэм и поворачивается к окну. — Пока ты продолжаешь все воспринимать в таком ключе, ничего хорошего у нас не получится. Господи, да ну что за пиздец. Они снова вернулись к тому же? Дин проводит по лицу ладонью, чувствуя себя безмерно уставшим — словно шел из Невады пешком. — Я же здесь, — наконец произносит он, надеясь, что этого пояснения Сэму окажется достаточно, но тот, конечно, сразу качает головой. — Ты приехал, потому что больше без меня не мог. Это связь, а не твои желания. — А разница? Сэм, я просто в упор не понимаю, чего ты еще от меня хочешь. Я ведь вернулся, уже на все, блядь, согласился… Дин обрывает себя, зажмуривается с силой — горло привычно сжимает стальная хватка страха. Пока ехал, думал же только о том, что просто хочет поскорее увидеть брата, а в итоге сразу же полез к нему с объятиями и прочей херотой. Но ничего ведь не изменилось — Дин все также считает все происходящее между ними в корне неправильным. Так нахера он тогда сам?.. Еще и Сэма убедить в этом пытается. Неудивительно, что тот не верит. Сэм молчит чертовски долго. Возможно ждет, что Дин продолжит свои объяснения, или с собственными эмоциями пытается справиться. Впрочем, в итоге он все же произносит: — Мне надо было хоть чем-то себя занять, чтобы не сорваться и не поехать за тобой — дать столько времени, сколько потребуется, поэтому я сидел и читал. — Внезапная перемена темы сбивает с толку. Дин открывает глаза и замечает, что Сэм присел на край стола, все так же продолжая смотреть в окно. — Случайно наткнулся на один любопытный феномен психики. Ты слышал когда-нибудь о вытесненных воспоминаниях? — Нет, Сэм, не слышал. — Угу. В общем, если для человека какие-то воспоминания оказываются слишком травмирующими или идущими вразрез со всем его мироощущением, он может об этом забыть. К такому же виду вытеснения относятся и действия, слова, движения, которые не отслеживаются сознанием. Ага, нет, похоже, тема все та же. — Хочешь сказать, что я окончательно тронулся? — Нет, — усмехается Сэм, но потом тяжело вздыхает. — Это как раз защитный механизм, позволяющий с минимальными потерями пережить травмирующий опыт. Дин фыркает и закатывает глаза. — Если бы эта херня работала, я бы половину своей жизни давно забыл. — Ну, психиатры не знают, по какому принципу эта штука устроена. У всех по-разному, кто-то в итоге все вспоминает, кто-то — нет, не суть. Так вот, читал я эту книжку, и тут меня осенило. — Он, наконец, поворачивается и снова смотрит Дину прямо в глаза. — Дин, ты помнишь, как мы целовались? Вопрос вышибает из легких весь воздух. Дин открывает рот, чтобы сказать, что они еще ни разу не целовались. Что он вот пять минут назад хотел, правда хотел чмокнуть Сэма в губы на радостях, но они никогда прежде… — Я тогда еще в школе учился, — безжалостно подсказывает Сэм, и Дин резко отшатывается от него, как от прокаженного. Господи, да что с ним не так? Дин никогда ничего подобного не делал. Он бы ни за что не полез к парню, к Сэму. И уж тем более в те годы. Ни за что бы не посмел его тронуть. Нет, нет, нет! Нельзя трогать Сэма, нельзя смотреть на него дольше необходимого, нельзя думать о нем как-то неправильно, иначе, иначе… Грудь сдавливает, голова взрывается дикой болью, колени слабеют, и от страстных лобызаний с полом Дина спасают вовремя подхватившие руки. Он не осознает, что уже сидит, что Сэм зовет его по имени. Просто пытается сделать вдох, однако тошнотворный страх, вгрызается в каждую клеточку тела, не позволяет легким работать. Дин не замечает, как царапает собственное горло в попытке ослабить невидимую удавку, когда у него темнеет в глазах. А затем на эту черноту, будто слайды проектора, начинают накладываться яркие картинки. *** …— Подкинь еще раз! — Сэм шлепает по воде руками, окатывая Дина фонтаном брызг, и тот смеется, запрокидывая голову к ясному летнему небу. — Давай, запрыгивай. Сэм тут же оказывается у него за спиной, лезет на плечи, и Дин приседает, позволяя ему забраться — На счет «три». Раз, два... Он резко поднимается, и Сэм спрыгивает в теплую воду, которая накрывает Дина с головой. Практически сразу Сэм выныривает в нескольких ярдах от него, заходится счастливым смехом. А Дин все не может оторвать от него взгляд, надышаться этим счастьем. Господи, он готов подарить Сэмми целый мир, если тот этого только захочет… *** …По ночам в старом рассохшемся доме разгуливает ветер, пропихивается в щели между досками, выгоняет из-под плинтусов мышей. Они с Сэмом не могут тут нормально спать, поэтому треплются все ночи напролет, укрывшись толстым ватным одеялом. Одеяло все свалявшееся, отсыревшее и совершенно не греет, но вдвоем под ним вроде как теплее. Сэм держит его руку обеими ладонями, оглаживает пальцы, переплетает их со своими. У Дина от этих прикосновений сердце заходится, как сумасшедшее, хотя он уже давно знает, как ощущаются нормальные ласки девчонок. Просто его трогает Сэм — и это совершенно другое. — Дин, а ты давно меня любишь? Дин фыркает и крепче прижимает его к себе свободной рукой. — Я всегда тебя любил, мелочь ты дурная. В ответ Сэм тихонько смеется, утыкаясь холодным носом ему в шею... *** …— Ты уверен? Ты точно уверен? — Дин спрашивает, наверное, уже в десятый раз, но он готов спросить еще столько же, чтобы убедиться в отсутствии у Сэма сомнений. — Да господи! — Сэм сильнее сжимает его шею и обжигает горячим выдохом губы. — Я не пожалею, клянусь тебе, Дин, не пожалею. Я же сказал, что уже целовался с девчонками. Дин ему и верит, и не верит. Потому что, если не целовался, если он украдет у Сэмми первый поцелуй… Боже! — Пожалуйста, — тихо шепчет Сэм. И Дин не выдерживает — подается навстречу, прижимаясь к его губам своими. Да, да, наконец-то! Он так ждал, так долго этого ждал! У Сэма вкус колы и сахарной ваты. Дин торопливо слизывает эту сладость, перекатывает ее на языке, смакует, задыхаясь от щемящего чувства в груди. Сэм тоже сорвано дышит, а значит ему нравится, нравится, нравится! Он запускает пальцы Дину в волосы, вынуждает запрокинуть голову, углубляет поцелуй. Но Дин не дает им слишком сильно увлечься — заставляет себя замедлить ласковые движения языка, отстраниться и прижаться к горячему лбу Сэма своим. — Дин, ох, Дин, — Сэм проводит по его щеке ладонью, заглядывает в глаза. — Я боялся, что ты никогда нам этого не позволишь. — Ну как бы я мог устоять? — усмехается Дин и целует его еще раз. Для верности… *** …Сэм заваливает его на диван, прижимая всем телом к далеко не самым мягким подушкам так сильно, что в поясницу впивается пружина, но Дину на это откровенно плевать. Он стонет, шире открывая рот и позволяя Сэму сосать язык. Каждое движение губ отзывается сладкими вспышками в паху, в джинсах сразу становится совсем тесно, поэтому Дин сильнее расставляет ноги. И Сэм тут же устраивается между ними, притирается своей ширинкой, вынуждая снова застонать. Их движения синхронизируются мгновенно, будто они всегда настроены друг на друга, как идеально подогнанные инструменты. Но так и есть. Господи, ведь так и есть. Дин жадно шарит руками у Сэма под футболкой, проводит ладонью по спине, сжимает задницу сквозь джинсы. Сэм на это тоже отзывается громким стоном, выгибается в его руках. Да, да, вот так, вот так! Долго у них не получается продержаться никогда. Всего несколько быстрых толчков — и Дина окатывает приторно-сладкой, искрящейся волной. Они оба постанывают, так и не разрывая поцелуя, прижимаются друг к другу с силой. И только когда припухшие губы начинают болеть, Сэм отстраняется, чтобы привычно уткнуться носом Дину в шею. А затем шепчет: — Думал, что он уже не уедет. Дин кивает, мягко прочесывая пятерней его волосы. Он тоже за эти несколько недель чуть не свихнулся. Хорошо, что отец наконец-то свалил к пастору Джиму — у них с Сэмми будет два дня. Хотя бы два дня… *** …Челюсть ноет, но это мелочь — в груди все болит гораздо сильнее. Колкие снежинки сыпятся на голову, залетают под воротник куртки, ледяными дорожками стекая под футболку, однако Дин никак не может заставить себя встать с крыльца. Потому что тогда придется возвращаться в дом — а там Сэм. Сэм, который, скорее всего, будет теперь ненавидеть его до конца жизни. Вот только Дин заслужил эту ненависть. И удар от брата, и все обидные слова. От брата. От брата. От брата. Где были его мозги, когда он все это начинал? Как позволил им настолько далеко зайти? Правильно сказал отец: Дин — неблагодарная тварь, которая забыла все, чему его столько лет учили. Он должен был присматривать за Сэмми, оберегать его от всего, а не совращать. Господи, слово-то какое мерзкое. И Дин тоже мерзкий, раз забил Сэму голову этой дрянью. А теперь Сэмми ненавидит Дина, ненавидит отца, который вроде как разрушил их счастье. Только это не было счастьем, это был инцест. Еще одно мерзкое слово, которое Дин сегодня услышал. Не любовь, а извращение. От злости на самого себя тошнит. Зубы отстукивают дробь ни то от холода, ни то от животного страха, но Дин очень, очень сильно хочет все исправить. Он должен постараться. Должен вспомнить о своей первоочередной задаче и ни на шаг от нее не отступать. Защитить Сэма от всего, в том числе и от самого себя. Такого неправильного, грязного, порочного, дефектного. И он сделает это, чего бы ему ни стоило — сделает… *** Дин приходит в себя на кровати, в упор не помня, как на ней оказался. Голова все еще отдает болью, но уже не такой сильной — можно жить. На дворе по-прежнему ночь, так что, вероятно, Дин провалялся в отключке не слишком долго. Он поворачивает голову и обнаруживает Сэма дремлющим на стуле возле кровати. Ага, понятно. Сам же спровоцировал эту херню, а потом сидел тут и беспокоился — классика. Впрочем, Дин на него не злится и не обижается. Он вообще ни на кого теперь не обижается, потому что о мертвых либо хорошо, либо никак. Да и хер его знает, как бы он сам на месте отца тогда отреагировал. Сэму же еще восемнадцати не было — со стороны все, наверняка, выглядело совсем уж мерзко. Но не изнутри. Нет, не изнутри. Какое-то время Дин разглядывает потолок, меланхолично представляя, как бы все сложилось, если бы Джон в тот злополучный день их не застукал. Сэм бы уехал учиться? Вряд ли. Скорее всего, остался бы с Дином, охотился с ним все эти годы. И были бы они счастливы. Возможно, чертовски счастливы. А появившиеся впоследствии буквы восприняли бы как нечто само собой разумеющееся — лишнее, никому особо не нужное подтверждение. Дин поднимает руку, отстегивает ремешок часов и проводит пальцем по инициалам. Страха и отвращения больше нет совсем — вернувшиеся воспоминания смели их подчистую. Остались разве что горечь и сожаление обо всех проебаных годах. А еще облегчение от того, что с Сэмом оказалось все нормально, и Люцифер тут совершенно ни при чем. Просто Дину и правда не мешало бы навести порядок в собственной голове — такой херни наворотил за эти месяцы. Как помнящий все брат сам не поехал от происходящего крышей, неясно совершенно. Дин думает об этом, продолжая лениво поглаживать буквы, пока в тишине комнаты не раздается хриплый со сна голос: — Как ты, Дин? Он оборачивается к Сэму, цепляет внимательный взгляд и невольно расплывается в улыбке. У них все еще будет. Обязательно. — Хорошо, мелочь ты дурная. Теперь — хорошо.