(Со)зависимость

— Он ждал тебя… — Мён Ги произнёс это с тяжёлым вздохом, будто выдыхая дым давней боли. — Всё бормотал в бреду: Нам Гю, Нам Гю, Нам Гю… — Паршивец… — Нам Гю усмехнулся, и в этой усмешке дрожала вся ярость, вся невыплаканная истерика. — Всё-таки знал, как правильно.  

***  

      Они познакомились задолго до того, как Су Бон стал Таносом. Но именно тогда, когда в его жизнь вошли иглы, порошки и стеклянный блеск расширенных зрачков. Они начали вместе – Су Бон подсадил его, убаюкивая шёпотом: «Это ж баловство, просто мультики посмотреть».         И Нам Гю вёлся. Как ослик на верёвочке, как пьяный на краю крыши – шаг за шагом, глубже и глубже. А почему бы и нет? Ведь между ними была любовь. Ну, или что-то, что они так называли.         Любовь в их планах, к слову, никогда не значилась. Ни в черновых набросках судьбы, ни в планах на вечер.        Просто очередной «мультик», размытые краски вечеринки, и вдруг – этот разговор. Откровенный, похабный, перекрывающий грохот клубного бита. Су Бон шутил грязно, Нам Гю смеялся истерично, а музыка все заглушала – особенно последнюю реплику, что так взбесила Таноса.       И почему Нам Гю так ясно помнит этот момент? Ведь веществ в нём было... больше чем достаточно. Наверное, потому что это был их первый раз. Первый – всегда особенный. Даже если ты едва соображаешь.       Крепкая ладонь на запястье. Резкая боль от пальцев, впившихся в кожу. Темнота коридора, толчок – и вот он уже летит в кабинку, спиной ударяясь о холодную плитку.  — Су Бон... — выдыхает Нам Гю, чувствуя, как горячие губы обжигают шею. — Тише, Нам Су, — шепчет Танос, и в этом шепоте – вся его бредовая логика. — Нам не нужны свидетели. — Я Нам Гю! — крик вырывается сам собой. Ладони упираются в грудь парня, отталкивая. — Ты че творишь?!       А в ответ лишь эта улыбка. Та самая – детская, невинная, абсолютно не сочетающаяся с тем, что происходит. — Чего ты, baby? — голос сладкий, как сироп. — Тебе ведь нравится, че капризничаешь? — еще один поцелуй, уже ниже ключицы. Рука скользит по животу. — Цену себе набиваешь? Не надо – я такое не люблю.       Голос Таноса здесь – идеальная смесь нежности и издевки. Как плеть, обернутая в бархат.       И вот – решающий момент. Рука уходит за пояс, и... все. Вещества делают свое дело. Сопротивление тает, как сахар в горячем чае. Разум сдается, тело – тем более. — Так то лучше, — торжествует Танос, и в этой фразе – вся его суть. Самодовольная улыбка победителя, пока он опускается на колени, срывая с Нам Гю последние преграды.       С тех пор они трахались регулярно, только под кайфом – но разве это не романтично? Секс, наркотики, рок-н-ролл. Су Бон вечно путал его имя, но Нам Гю поправлял — ему не сложно.         Вообще, он многое поправлял за Таносом. Сглаживал углы, пока глаза были залиты алкоголем, веществами и этой странной, уродливой любовью, которая больше походила на медленное самоубийство.         Как это все переросло в отношения, никто из них не понял. Не успел понять. 

***

      Время – штука коварная. Оно не предупреждает, когда нужно остановиться. Не кричит: «Эй, дальше – пропасть!» Оно просто тикает, а ты вдруг оглядываешься назад – и понимаешь, что уже падаешь.         Нам Гю осознал это слишком поздно.         Они с Су Боном катились по наклонной, но если Нам Гю ещё пытался цепляться за края, то Танос – а теперь это имя звучало как приговор – лишь смеялся и разгонялся быстрее.         А потом грянула слава.         Рэп, тусовки, бесконечные вечеринки, где границы между весельем и саморазрушением стирались в пыль. Успех не избавил Таноса от зависимости – он лишь дал ей легальный повод. Теперь можно было нырять в отравленный омут с головой и называть это «творческим процессом».         Нам Гю бросил.         Бросил вещества, но не бросил его.         А Танос? Танос не бросил ничего.         Он лишь добавил в коктейль своей гибели новую отраву – алкоголь.         Мён Ги, этот молодой крипто-блогер с глазами, горящими пустым огнём амбиций, стал его новым собутыльником. Он не кололся, не нюхал — он просто лил в себя всё, что горело, пока не перестал отличать трезвость от бреда.         И Нам Гю оставался рядом.         Тяжелая дверь с грохотом распахнулась, впуская в квартиру волну спертого алкоголем воздуха. Нам Гю вскинул голову – опять. Снова. Опять это пьяное тело, вваливающееся в их дом как незваный гость, как наказание. — Су Бон! — его голос сорвался на крик прежде, чем он успел подумать. — Ты обещал! Обещал, сукин сын!       Последние слова вырвались хрипло, с той самой опасной гранью, за которой начинается истерика. Он чувствовал, как слезы – горячие, яростные, предательские – катятся по щекам. Но было уже все равно.       Танос только фыркнул, проводя рукой по лицу: — Baby, stop it... — его голос напоминал скрип ржавых качелей. — Мён Ги предложил... — Ах, Мён Ги! — Нам Гю буквально взорвался, и в этом взрыве были месяцы накопленной боли. — Как мне надоел этот Мён Ги!       Он задыхался. Каждое слово обжигало горло, как кислота. Сколько можно? Сколько раз можно давать обещания, чтобы потом... — Я понимаю, — голос Нам Гю внезапно сломался, стал тише, но от этого только страшнее. — Я знаю, что такое зависимость. Но я устал предлагать твоей бестолковой голове решения проблемы.       Танос рассмеялся. Этот смех резал уши – самодовольный, пьяный, страшный в своей беззаботности. — Проблемы? — он развел руками, как будто демонстрируя свое великолепие. — Я звезда. Я отдохнул. Я сейчас сниму с тебя всё и хорошенько выебу, а потом лягу спать. Где тут проблемы?       Его улыбка была как открытый перелом – видно все, даже то, что видеть не должны. — Ты наркоман. Это проблема, — Нам Гю шмыгнул носом, ненавидя себя за эту слабость, за эти слезы. — А ты нет? — Танос склонил голову, как любопытный ребенок. — Забыл, как папочка кормит тебя таблеточками? — его голос стал противно-детским, слащавым, фальшивым.       Нам Гю сжал кулаки.  — Я много с чего слез. Но наркотики и ты – вещи взаимосвязанные. Убрать что-то одно – и второе исчезнет следом.       В комнате повисла тишина. Танос прищурился, потом медленно, как хищник, подошел ближе. — Боишься меня потерять? — он мурлыкал, опускаясь на диван, раскинув руки. — Поэтому не слезаешь? — Боюсь, что ты сдохнешь в каком-нибудь заблеванном клубе, — бросил Нам Гю и развернулся к выходу. Хватит. На сегодня хватит.       Но Танос был быстрее. Его рука – горячая, влажная – вцепилась в запястье Нам Гю, рывком притягивая к себе. Нам Гю потерял равновесие, упав к нему на колени. Пальцы Су Бона уже ползли под футболку, обжигая кожу. — Смотри, что папочка принёс для тебя, — шептал Танос, доставая из кармана прозрачный пакетик. Разноцветные таблетки перекатывались внутри, выглядят они, как конфетти на похоронах. — Открой ротик, станет хорошо.       Ярко-красная таблетка легла на его язык, как капля крови. Он ждал. Всегда ждал. Зная, что Нам Гю не устоит. Никогда не устоит.       И Нам Гю... Нам Гю срывался. Его губы сами прилипли к губам Таноса, принимая этот горький поцелуй, этот яд, эту исповедь. Чужой язык настойчиво проталкивал таблетку глубже, и он глотал – глотал, как глотал всё это время свою любовь, свою боль, свою зависимость. — Не плачь, не больно же, — Танос смеялся, пока его большой палец стирал слезу с щеки Нам Гю. — Меня выворачивает наизнанку каждый раз, когда моя baby плачет...       Последние слова растворились в очередном поцелуе. Горьком. Безвыходном. Как их жизнь.       Он взывал к разуму, умолял, кричал до хрипоты – но Танос лишь растягивал губы в той самой улыбке, от которой у Нам Гю слабели колени. Дрожащая рука протягивала таблетку, и в глазах читалось: «Ты же знаешь, как это закончится» — Выпей, — шептал он, проводя пальцами по виску Нам Гю. — Перестань капать на мозг, baby.       И Нам Гю подносил отраву к губам.        Потому что любил.        Любил до помутнения рассудка, до кровавых ссадин на душе, до полного стирания собственного «я».        Год пролетел как один сплошной мутный трип – смазанные дни, липкие ночи, бесконечный дурман, из которого Танос не пытался вынырнуть.        И тогда Нам Гю совершил единственный возможный поступок.        Он ушёл.        Раз нельзя вырезать яд из их общей плоти — он отсек себя. Как гангрену. Как метастазу. Как последний шанс на спасение.       Рассветное солнце робко пробивалось сквозь шторы, когда Нам Гю опустился на край кровати. Его пальцы вцепились в простыню, будто ища последнюю опору.  — Я ухожу, Су Бон.       Голос звучал неестественно ровно, как гладь озера перед бурей. Танос с трудом разлепил веки, затуманенные вчерашними веществами.  — Надолго? — выдохнул он, голос похрипывал, как старая пластинка. — Навсегда.       Тишина. Затем – взрыв. Танос закатился смехом, таким истеричным, что у него на глазах выступили слезы. Он катался по постели, хватая ртом воздух, будто это было самое смешное, что он слышал за всю жизнь. — Хватит спектаклей, baby, — наконец выдохнул он, подтягиваясь ближе. Его ладони прижались к щекам Нам Гю, пальцы впились в кожу. — Но шутка смешная.       Их губы встретились. Этот поцелуй был знаком до боли – влажный, жадный, пропитанный вкусом вчерашнего алкоголя и чего-то горького. Нам Гю почувствовал, как подкашиваются колени, словно на его губах ртуть, свинец и мышьяк одновременно. Но в этот раз – в этот последний раз – он не позволил себе растаять. Нам Гю прекрасно осознавал, не разорвет этот блядский порочный круг сейчас – не разорвет уже никогда.  — Я обещал, что уйду, если почувствую, что с тобой могу проебать свою жизнь. Я ухожу, Танос. — Он специально упирался на псевдоним, стирая годы близости одним словом. Подчеркивая, что они отныне чужие друг другу. — У меня кончились силы тянуть нас обоих. Трави себя дальше, если хочешь. Но меня в этом котле больше не будет, варись один.       Су Бон откинулся на подушки, изучая его взглядом.  — Уходишь... — протянул он, и Нам Гю на мгновение показалось, что в этих глазах мелькнуло что-то настоящее. Но иллюзия рассыпалась в следующее же мгновение. — Скатертью дорожка, — бросил Танос, и в его голосе звенела ледяная ярость.       Нам Гю встал. Сумка у двери ждала его – аккуратная, собранная накануне, когда он еще сомневался.  — Уебывай, Нам Су! — рёв Таноса преследовал его по коридору. — Одной проблемой меньше! Никто пилить не будет!       Рука на дверной ручке дрогнула.  — Ты даже моего имени за столько времени не запомнил... — прошептал Нам Гю. Дверь захлопнулась с тихим щелчком, похожим на звук перерезанной нити.        А потом начался ад.       И вместе с ним опустилась тишина.        Та самая, что бывает перед бурей. Пустота, в которой слышно, как трескается душа.        Танос не ожидал.        Он — привыкший ко всему, ко всем дурманам этого мира — не распознал самую страшную свою зависимость. Нам Гю вошёл в его кровь тихо, незаметно, как самый коварный наркотик. Пока тот был рядом, казалось — просто привычка. Как сигарета после секса. Как стакан воды утром.        Но теперь его не было.        И мир рухнул.        Телефон стал оружием. Танос звонил — ночью, утром, в пьяном угаре, в трезвые минуты отчаяния. То смеялся в трубку тем хриплым смехом, от которого мурашки бежали по коже. То шептал грязные слова, от которых Нам Гю сжимал аппарат так, что трещали суставы. То умолял, и это было хуже всего.        Каждый звонок оставлял ожоги. Каждая фраза — царапины на душе. Но хуже всего было то, что Нам Гю продолжал подносить телефон к уху. Потому что зависимость — она ведь не только у Таноса.        Они оба были отравлены друг другом.        И ад — это когда ты понимаешь это, но уже не можешь остановиться.  — Ты скучаешь по мне?       Голос в трубке был как дым – вязкий, обволакивающий, пропитанный сладковатым запахом травы. Нам Гю слышал, как Танос затягивается на том конце провода, представлял, как он сейчас запрокидывает голову, выпуская клубы в ночное небо.         Молчание.         Он скучал. Болезненно, до дрожи в пальцах, до тупой боли под ребрами. Но сказать это – все равно что подписать себе приговор.   — Зачем ты звонишь? — только и смог выдавить он.         Танос рассмеялся – хрипло, как будто горло его было исцарапано битым стеклом.  — Я просто хочу узнать, как дела у моего самого красивого бывшего.       Лесть. Дешевая, избитая, но от этого не менее действенная.   — Твои слова меня не подкупают. — Я не вру, baby — голос его стал мягким, как шелк, скользящим по коже. — В твоей красоте так много инфернальности.       И Нам Гю чувствовал, как тает. Как будто все эти месяцы без него, вся боль, все клятвы больше никогда не поддаваться – все это размывалось одним лишь тоном его голоса.   — Приезжай, — продолжил Танос, и в его словах было что-то гипнотическое. — Я трахну тебя так, что ты забудешь, как дышать.       Грубо. Пошло. Но Нам Гю знал – он сможет. Он всегда мог.   — Трахай Мён Ги, — резко оборвал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Он ведь не капает тебе на мозги.       Танос рассмеялся снова.   — Ты сосешь лучше.       Грязно. Больно. Нам Гю сжал телефон так, что экран затрещал.   — Я кладу трубку.       Ему было противно. Противно от мысли, что кто-то еще мог касаться его, слышать этот смех, этот голос...   — Стой, стой, — Танос заторопился, внезапно тон сменился на серьезный. — Baby, я же пошутил… У меня не было ничего с Мён Ги, клянусь.       Тишина.         Нам Гю молчал. Дышал в трубку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.   — Ты же не можешь без меня, — наконец прошептал Танос. — Я знаю.       И Нам Гю срывался.       Каждый раз.       Он кричал до хрипоты, проклинал его и себя – но едва в трубке раздавался щелчок, пальцы уже снова сжимали телефон, ожидая нового звонка. Как наркоман ждёт дозу. Как утопающий хватается за соломинку.         Потому что это была любовь – не светлая и спасительная, а тёмная, как застоявшаяся кровь. Та самая, что разъедает душу, но без которой – хуже.         Зависимость.       Самая страшная из всех. От неё нет ломки, которая заканчивается через неделю. Нет реабилитационных центров. Нет спасительных таблеток.         Только бесконечное падение.         И телефон в руке, который вот-вот зазвонит снова.       Он ведь сумел вырваться.       Выплюнул таблетки, как отраву. Отряхнул с рук белый порошок. Затушил траву, оставив лишь горький пепел на языке.         Но Су Бон остался.         Не в венах – в крови. Не под кожей – в костях.         И вот Нам Гю снова здесь – на пороге квартиры, где стены помнят его крики, где воздух до сих пор пропитан ядом их любви.         Руки на его талии – горячие, как ожоги. Губы на шее – жадные, как будто хотят высосать душу.         И его трясёт.         Крупной, некрасивой дрожью – как в ломке.         Потому что это и есть ломка.         От единственного наркотика, с которым он так и не смог завязать.       Нам Гю чувствовал, как спина проваливается в матрас, а над ним возникает эта знакомая тень с хищной улыбкой.        Пальцы Су Бона скользили по его телу, как опытный музыкант по струнам – точно зная, где нажать сильнее, где лишь легонько коснуться. Ногти оставили алые дорожки на груди, и Нам Гю резко вдохнул, когда задели соски – всегда такие чувствительные, всегда предательски выдающие его возбуждение.       Танос не целовал – он захватывал. Его поцелуй был как сам он – настойчивый, без церемоний, с привкусом ментоловых сигарет и чего-то горьковатого. Губы болели от укусов, но Нам Гю лишь глубже зарывался пальцами в его фиолетовые волосы.       Когда Су Бон резко провёл бёдрами по его члену, тёмноволосый невольно выгнулся, схватив парня за бока – и тут же ненавидя себя за эту мгновенную слабость. Но Танос уже отстранился, сдувая со лба прядь волос, и в его глазах читалось чистейшее удовольствие от вида Нам Гю: раскрасневшегося, с опухшими губами, с грудью, быстро вздымающейся в такт дыханию. — Мой... — прошептал он, и это слово обожгло сильнее, чем когда он резко стащил с Нам Гю штаны.       Нам Гю еще долго будет вспоминать обрывками: влажное тепло рта на члене, язык, очерчивающий каждую вену, горячий взгляд снизу вверх – наглый, владеющий.        Черт, он знал это тело слишком хорошо.       Когда Танос наконец вошёл в него, Нам Гю зажмурился, чувствуя, как старые шрамы на душе снова кровоточат. — Ты мой, — рычал Су Бон, двигаясь с той самой животной интенсивностью, что всегда сводила Нам Гю с ума. — Я уничтожу любого, кто посмеет притронуться к тебе, как…       Но остальное тонуло в гуле крови в ушах. Это было неправильно – лежать под бывшим, от которого сбежал, дрожа от каждого толчка. Стыдно стонать, зная, что завтра снова придётся убегать. Больно понимать, что эта зависимость глубже, чем от любых веществ.       Но когда Танос наклонялся, чтобы поймать его губы в поцелуй, Нам Гю забывал всё. На мгновение. На один грешный, сладкий миг.       Он не заметил, как снова попал в эту ловушку.         Мгновения складывались в дни, дни – в недели. Каждый раз Нам Гю клялся себе, что это в последний раз. Что просто проверит, как там Су Бон. Что сможет уйти сразу после.         Но оставался.         Снова и снова.         Теперь в его жизни не было веществ – только чистая голова и ясное, мучительное осознание: он снова ведёт себя как наркоман. Тот самый, что клянётся «только один раз», а потом просыпается в той же кровати с трясущимися руками.         Разница была лишь в том, что его «доза» носила фиолетовые волосы и смеялась так, будто ломала рёбра изнутри.         И вот, в одну из таких ночей, когда лунный свет слишком откровенно лежал на синяках под глазами Таноса, Нам Гю решился.  — Надо поговорить… — сказал он, глядя, как Су Бон лениво раскуривает сигарету, развалившись на подушках.         Танос лишь приподнял бровь, выпуская дым колечком:   — Опять твои нравоучения, baby?         Но в этот раз Нам Гю не поддался на провокацию. Он видел себя со стороны – измождённого, с тенью под глазами, с руками, которые всё ещё искали прикосновений Су Бона, даже когда разум кричал «беги».   — Я не могу так больше, — голос его был тихим, но в нём не дрогнула ни одна нота. — Ты меня убиваешь.         Сигарета замерла на полпути к губам. На секунду в глазах Таноса мелькнуло что-то настоящее — может, страх, может, понимание. Но уже в следующий миг он язвительно ухмыльнулся:   — Зато как сладко умираешь, а?         Нам Гю глубоко вдохнул. Этот разговор был неизбежен — как ломка, как утро после запоя, как боль, которую нельзя игнорировать вечно.         Тишина между ними была густой, как смог. Су Бон потягивал сигарету, избегая взгляда Нам Гю – того самого, что всегда видел его насквозь, сквозь весь этот флер романтизированного саморазрушения.   — К чему все эти разговоры, когда и так прекрасно понятно, что мы чувствуем, — отмахнулся он, выпуская дым в потолок.         Нам Гю усмехнулся. Горько.   — Странно, что ты вообще способен что-то чувствовать, — его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень. — В своем употреблении, в пьянстве, в этой... шкуре долбанного артиста.       Танос вздохнул – устало, по-детски обиженно. Так он всегда делал, когда не хотел признавать правду. Когда не находил слов в оправдание.   — Хватит бегать, — он лениво потянулся, как кот, уверенный в своей безнаказанности. — Возвращайся домой. Ты не можешь без меня, я – без тебя. К чему эта драма? — Завяжешь с наркотой? — Ты ведь знаешь…       Губы Нам Гю дрогнули. Всего на миг.   — Тогда не вернусь. — он встал, поправляя рукав. — В таком случае, это была последняя наша встреча.       Су Бон рассмеялся.   — Прям совсем-совсем не приедешь больше? — его глаза блестели, как лезвие. Он не верил. Никогда не верил.         Нам Гю молчал.   — Даже если отъеду? — Танос наклонился вперед, играя с зажигалкой. — На похороны-то хоть явишься? — Не доводи себя до похорон. — А как еще? — он театрально развел руками. — Ты же сказал – последняя встреча. Придется умереть, чтоб заставить тебя приехать.       Он смеялся. Смеялся, не понимая веса своих слов, не видя, как Нам Гю сжимает кулаки.   — Интересно, куда я попаду? В рай или ад? — Осознай уже, — голос Нам Гю дрогнул, — что за облаками нет рая, а под землей – нет ада. Ты просто сдохнешь. И в этом нет никакой романтики. — Зануда-а-а… — затянул Су Бон, откидываясь на подушки.         Но Нам Гю не шутил.         Он действительно перестал брать трубку. Действительно не приехал. Действительно сделал это их последней встречей.         Теперь он сидит в пустой квартире, той самой, где они когда-то смеялись, где пахло травой и дешевым вином, и листает фотографии в телефоне.         Зачем?         Потому что это все, что осталось.         После смерти Таноса.         Нет.       После смерти Су Бона.          Он умер так же, как и жил – театрально, безрассудно, смешав в себе все возможные вещества, словно бросая вызов самой смерти.         Когда Мён Ги начал переживать за приятеля, ведь тот совсем перестал выходить на связь, он приехал к нему и нашел… Танос уже наполовину ушел в небытие – полусидя на полу, с разбитым телефоном в ослабевших пальцах. Губы шевелились, повторяя одно имя, как мантру:   «Нам Гю… Нам Гю…» — Я позвонил Нам Гю… — прошептал он, когда Мён Ги схватил его за плечи. Глаза Таноса были мутными, зрачки – огромными, но в них все еще теплилась искра. — Жду его… жду так сильно… барыгу так никогда не ждал… а его…         Голос оборвался. Тело содрогнулось в последней судороге.         Мён Ги так и не понял, были ли это слова живого человека – или уже эхо уходящей души.         Скорая опоздала на десять минут. Всё, что оставалось делать врачам – это констатировать смерть.       Звонок от Мён Ги застал Нам Гю за чашкой кофе.       Он слушал молча. Не перебивал. Не плакал. Просто сжал телефон так, что треснул экран.         Потом опустился на пол – ровно так же, как когда-то Танос – и засмеялся. Горько, истерично, до боли в горле.   — Ты добился своего, придурок! Я приеду! На твои похороны.       Но смех быстро превратился в тихий вой. Потому что теперь он действительно остался один.         Без звонков посреди ночи. Без грязных шуток. Без этих рук, которые калечили и исцеляли одновременно.         Только боль.       И бесконечное «а что, если бы…», которое будет преследовать его каждую ночь.         Что, если бы взял трубку?       Что, если бы приехал?       Что, если бы не ушел тогда?       Но ответа не будет.         И теперь он смотрит на их совместные снимки и думает:   «Как же больно, когда твой наркотик наконец перестает действовать…»       И теперь ему предстоит научиться жить с ломкой — навсегда.