Flawed design

      Альфи продал его.       А теперь он стоит перед Томми и болтает о какой-то хуйне, как будто так и должно быть. О том, что Томми должен забрать его собаку, на что Томми его посылает. О раке и о том, что он недолго протянет.       А у Томми трясутся руки.       Так быть не должно. Наверное. Но Томми слегка обдолбан лауданумом, потому что на трезвую голову не смог бы целиться в Альфи, и, к тому же, он не может нормально спать, потому что его призраки его не отпускают.       Альфи продолжает нести какую-то пургу — просит выстрелить. Ещё бы. У него рак и он хочет умереть на своих условиях.       А Томми все ещё не может нормально прицелиться. Он хочет, чтобы Альфи посмотрел ему в глаза.       Когда Альфи делал то, чего хочет Томми?       Альфи обзывает его девкой, а потом бок Томми обжигает болью выстрела. Альфи падает перед ним на спину.       Мертвый.

***

      Это какое-то ебаное безумие. Сирил лижет его руку, пока Томми отсутствующе пялится на письмо перед собой. Он выпил не больше половины бутылки, а значит, письмо — не галлюцинация.       «Здравствуй, Томми, блядский ты ублюдок. Как там мой пес?»       От письма пахнет морем и пылью, а почерк похож скорее на то, что написала бы курица своей лапой. И Томми знает ровно одного человека, который сочетал бы в одном предложении «здравствуй» и «блядский ублюдок».       Какая жалость, что он убил этого человека. Письмо все еще лежит на его столе, а Сирил все еще отчаянно пытается добиться его внимания. Какой же он огромный. Прямо как его хозяин.       Томми вдруг осознает, что встал из-за стола. Зачем? Он снова слегка обдолбан и пьян, и он определенно не собирается ехать за рулем три с лишним часа, чтобы увидеть человека, которого убил. Ну, вернее сказать, которому выстрелил в лицо. Это было бы верхом идиотизма.       Не так ли?

***

      Маргейт — гребаная дыра.       Песок липнет к шинам, и он потратил слишком много времени на эту поездку. Лауданум почти выветрился, виски — тоже, и Томми снова слышит призраков. Грейс тихо дышит в его голове, и это невыносимо.       Горничная с трудом соглашается пустить его в дом. Дом темен и полон всякой всячины. Томми говорят, чтобы он поднялся по лестнице.       Он обнаруживает Альфи в спальне, в кровати. Томми останавливается в дверях, глядя на него. Правая сторона лица Альфи ничем не отличается от него прошлого. Левая — сплошные красные рубцы и стеклянный глаз. Альфи в привычной манере не обращает на него никакого внимания, погруженный в чтение. — Привет, Альфи, — просто говорит Томми, не понимая, что чувствует.       Альфи откладывает книгу. Движения у него, как всегда, неторопливые и плавные. — Томас Шелби. Неужели сам Томас, мать его, Шелби решил почтить меня своим присутствием?       Томми молча стоит и пялится. Альфи пялится в ответ. — Как ты узнал, что я жив?       Томми вытаскивает из кармана письмо и бросает на покрывало. Альфи берет его в руки и, прочитав, улыбается. — Что ж, полагаю, после того, как ты промахнулся и отстрелил мне половину моего чертова лица, я некоторое время был на препаратах, — говорит он. — Я даже не помню, как это написал. — Я не промахиваюсь, — огрызается Томми. — Тогда у меня для тебя плохие новости, приятель. Если ты не промахнулся, значит, ты попросту не смог меня убить, вот что я имею тебе сказать.       Томми хочет поспорить. Поспорить с живым Альфи о том, смог он его убить или нет. Это довольно идиотская ситуация, потому что что бы он ни сказал, он все равно останется в проигрыше.       С Альфи всегда так. — Заткнись, — в конце концов говорит он. Альфи не выглядит впечатленным. Даже лежа в постели в этом темном и тесном доме, одетый в пижаму, ослепший на один глаз и с изуродованным лицом он умудряется выглядеть невпечатленно, и Томми не понимает, бесит его это или забавляет. — Итак, Томми. Зачем ты сюда приехал? Уж точно не для того, чтобы сказать мне завалиться.       Томми открывает рот, чтобы ответить. И закрывает его.       В самом деле, зачем он сюда приехал?       Томми вдруг понимает, что не знает, что ответить. Зачем он здесь?       Альфи смотрит на него выжидательно. — Извини, — вырывается у Томми. Он и сам толком не понимает, за что извиняется: то ли за то, что выстрелил Альфи в лицо, то ли за то, что не довел дело до конца. Альфи приподнимает бровь. — «Извини»? Что ж, ладно. — Ладно? — Ага. Тут не о чем сожалеть, — он обводит свое лицо рукой. — В конце концов, я никогда не был таким же красавчиком, как ты. А шрамы, говорят, украшают мужчину.       Томми моргает. Едва ли шрамы украсили лицо Альфи, но тому никогда не была чужда самоирония. — Ага. Что ж, ладно.       Они молчат. Что они вообще делают? Тишина давит, и Томми, сам того не осознавая, закуривает. — Томми, дружище. Ты так и не ответил мне, почему заявляешься в дом покойника в полпервого ночи, — напоминает Альфи, но прерывает Томми прежде, чем он может придумать какую-нибудь нелепую ложь в ответ. — Впрочем, не говори. Я предпочту думать, что ты пришел ради беседы со старым другом. Потому что если ты пришел за тем, чтобы попросить меня о помощи в твоих гангстерских разборках, ты должен иметь в виду, что я в этот гадюшник лезть не собираюсь. — Верно. Ты ведь отошел от дел, — вспоминает Томми свои же слова, сказанные на пляже. Альфи кивает. — И я чертовски этим доволен. Чаю? У меня есть печенье. — Я не… — Томми прерывает себя по середине предложения. Почему нет? Он выставит себя еще большим идиотом, если после этого краткого и совершенно бессмысленного визита просто поедет обратно в Бирмингем. Альфи будет смеяться.       Не то чтобы Томми возражал против смеха Альфи, но он предпочитает об этом не задумываться. — Хорошо, — соглашается Томми. Жаль, что он не прихватил никакой выпивки.       Горничная приносит им чай и печенье. Томми нервно курит, не притрагиваясь ни к тому, ни к другому, а Альфи без умолку треплется о том, что его колено болит, что ему сложно привыкнуть жить с одним глазом, что ему нравится смотреть на корабли в бинокль и что он возможно слегка подсел на морфий из-за того, что слишком часто использовал его как обезболивающее в последнее время. Эта привычная болтовня оказывает на Томми какое-то странное действие, и в конце концов он так глубоко погружается в собственные мысли, что не сразу понимает, что Альфи задаёт ему вопрос. — Эй, Томми, — громче обращается к нему Альфи. — Мне кажется это не очень-то вежливым, когда в мой дом ночью без предупреждения приходит ушатанный в хлам ублюдок, снесший мне нахрен лицо, чтобы проигнорировать мою попытку с ним поговорить, ты знаешь, приятель? — Мне кажется, не очень вежливо предавать этого ублюдка целых три раза и ждать от него любезности, — огрызается Томми, но не слишком активно. И ради приличия даже отпивает немного из своей кружки. Чай уже остыл.       Альфи демонстративно игнорирует его укол. — Как там мой пес? — Жив и здоров. — Ну, раз он жив и здоров, полагаю, я могу простить тебе твою грубость, — ухмыляется ему Альфи. В своей ухмылке он умудряется совместить снисхождение и иронию над этим же снисхождением, и это забавляет. — Могу его вернуть. — Нет уж, пусть лучше думает, что я мертв.       Томми хмыкает и молчит. Альфи смотрит на него внимательно этим своим противно проницательным взглядом, но ничего не спрашивает. Когда тишина затягивается и становится некомфортной, Альфи все же произносит: — Я больной человек, Томми. Мне, в отличие от тебя, не так-то просто бодрствовать по ночам.       Томми понимает намек без второго слова.       Когда он едет в Бирмингем, он прокручивает в голове разговор с Альфи, и призраки не такие громкие.

***

      Он не замечает, как оказывается в Маргейте опять.       Томми и сам не уверен, как можно не заметить, что ты проехал три часа на машине в жопу мира, но в конце концов он не может нормально спать уже вторую неделю. Так что, наверное, ничего удивительного.       Горничная впускает его уже чуть более охотно, и он снова поднимается на второй этаж, чтобы увидеть Альфи сидящим в кресле и глядящим в бинокль на корабли. — Томми, приятель, — здоровается он в привычной своей манере. — Зачем на этот раз пожаловал?       Томми садится в кресло напротив. Рефлекторно тянется за сигаретами. — Я… — начинает он и обрывает себя. Ну не говорить же, что Альфи заставил его призраков замолчать, а Томми даже смог подремать после их встречи? — Мне понравилось твое печенье. Хотел спросить… — ляпает он первое, что приходит в голову. Альфи смотрит на него как на долбоёба. Кем он, без сомнения, и является. — Для этого существует телефон, идиот.       И это не говоря уж о том, что в прошлую их встречу Томми даже крошки этого печенья не попробовал.       Ну, блядь. Ему всерьез хочется себя ударить. — Твою мать, Томми, ну у тебя и лицо сейчас, — смеется Альфи. — Только не стреляй в меня снова. Этот стеклянный глаз страшнее гребаного ада, мне хватит и одного. — Да не буду я в тебя стрелять.       Горничная приносит чай и печенье — как в прошлый раз. — Извини, извини, приятель. Просто я уже успел, блядь, привыкнуть к мысли, что ты тянешься к пистолету… — Альфи.       Голос Томми — холодный и твердый, прерывистый. Как тогда, на пляже. Только на этот раз Альфи смотрит на него — его рубцы и стеклянный глаз все так же уродливы, как в их прошлую встречу, но почему-то Томми не чувствует отторжения. Альфи вздыхает. Ухмылка сходит с его губ. — Ладно, что ж, может, я все ещё немного разочарован, — говорит он, и снова отводит взгляд от Томми к окну. — Пиздец, как разочарован. Знаешь, Томми, план был в том, чтобы избежать моей медленной смерти с твоей помощью. Один выстрел — и все. Мне было бы приятно умереть от твоих рук.       Чашка, которую Томми подносил к губам, останавливается в воздухе на полпути, а Альфи все продолжает — слегка горько и серьезно. Серьезнее, чем всегда. — Один блядский выстрел. Это было бы так легко. Знаю, приятель, ты скажешь, что я становлюсь сентиментальным — и я скажу тебе завалить ебальник, потому что я умираю и могу быть настолько сентиментальным, насколько захочу.       Томми прямо сейчас следует встать с кресла и уйти. И точно не слушать этот поток сознания в исполнении Альфи. Как минимум потому, что он заставляет его желудок неприятно похолодеть и ухнуть куда-то глубоко-глубоко вниз.       Отвратительное чувство.       Но Томми слушает. — Но ты, блять, промахнулся, Томми. И вот я здесь: медленно умираю, будучи слепым на один глаз уебищем, — горько и жестко усмехается Альфи. А Томми — Томми отчего-то не может заставить себя посмотреть ему в глаза и тупо пялится на чашку в его пальцах. Пальцы то сжимаются до побеления костяшек, то расслабляются так, что едва держат эту чертову чашку, а Альфи даже не замечает. — А самое хуевое — знаешь, Томми, что самое хуевое? Когда я смотрел там, на пляже, на твои дрожащие руки, когда ты требовал, чтобы я взглянул тебе в глаза, я, старый кретин, позволил себе на секунду допустить идиотскую мысль, что…       Треск. На ковре лежат осколки фарфора. Чай медленно пропитывает шерсть.       Альфи смотрит на то, что секунду назад было его чашкой. — Черт возьми. Это был мой любимый сервиз, — бормочет он.       Томми понимает, что вместе с чашкой перестал существовать тот краткий момент откровения, уязвимости. Что вряд ли он когда-нибудь узнает, что же это была за мысль.       Но попытаться никогда не будет лишним. — Какая мысль, Альфи? — спрашивает он тихо. Альфи поворачивается от окна к Томми, усмехаясь. Выражение его лица нечитаемо. — Неважно. Глупое сентиментальное дерьмо, — отвечает Альфи туманно.       Остаток вечера он жалуется Томми на чаек, беспрестанно орущих под окном.

***

      Мысли Томми возвращаются в Маргейт всякий раз, когда появляется свободная минута — таких немало, с учётом того, на сон он тратит не больше трех часов. На раздумья — больше. Даже больше, чем хотелось бы.       Не то чтобы это когда-то помогало Томми залезть в голову Альфи Соломонса. По правде говоря, никогда это не помогало. Альфи слишком непредсказуем, даже для Томми.       Теперь же речь идет о чувствах. А в чувствах Томми понимает примерно нихрена. Особенно в чувствах Альфи.       Томми понимает, что это становится проблемой, когда принимает сознательное и волевое решение приехать в Маргейт в третий раз. Примерно где-то посередине дороги, когда всерьёз начинает задумываться о том, что, может, Альфи хочет, чтобы Томми тоже что-то чувствовал.       Ну, пиздец. Приехали.       Пальцы Томми чуть крепче сжимаются на руле.       Во-первых, он не знает, чувствует ли что-то Альфи. Во-вторых, Томми уже не так уверен, что чувствует ничего. В-третьих, зачем, блять, он обо всем этом думает?       Собственные логические построения вгоняют Томми в тоску, и он почти жалеет, что не выпил. — Ого, Томми, ты что, трезвый? — первое, что спрашивает Альфи, когда Томми уже по привычке поднимается к нему на второй этаж его дома. Тихо играет граммофон какую-то грустную и медленную песню. — Ты так удивлен, — отзывается Томми сардонически. Альфи откладывает книгу, окидывая Томми быстрым взглядом. — Выглядишь дерьмово, приятель, — говорит он, и Томми не может с этим поспорить. — Еще немного бессонных ночей, и ты растеряешь всю свою красоту.       Томми напрягается. К чему Альфи это говорит? А Альфи продолжает. — А тебе это не на руку, дружок. Знаешь, народ любит, когда политики хорошо выглядят. Ты, такой смазливый, далеко пойдешь, м?       О, так Альфи знает, что Томми подался в политику. Томми приподнимает бровь. — Ты откуда знаешь? — Птичка напела, — ехидно отзывается Альфи. — Что ж это, блять, за птичка такая?       Альфи неопределенно ведет плечом. Болтливый, а когда нужно — умеет заткнуться. Пиздецки несправедливо.       Так значит, Альфи по меньшей мере интересуется тем, что происходит в Лондоне. — Ты же вроде говорил, что не хочешь возвращаться в этот «гадюшник»? — Я и не хочу, — пожимает Альфи плечами. — Это не значит, что я не интересуюсь новостями.       Томми складывает руки перед собой. Ему не очень нравится мысль, что Альфи возможно наблюдает за его жизнью. Но, в конце концов, это ведь просто Альфи, так? Если бы Альфи хотел что-то с ним сделать, возможностей у него было предостаточно.       А Томми все ещё жив. — Так что ты об этом думаешь? — спрашивает Томми, чтобы заполнить паузу в разговоре. Как будто в самом деле собирается прислушаться к мнению Альфи по этому поводу. — О политике? Полная хуйня, — заявляет Альфи непринужденно. Томми невольно улыбается. — Тем более с учетом того, что ты не спишь, Томми. — Я в порядке, — отвечает Томми, хотя он нихера не в порядке. — Ну разумеется, — легко подыгрывает его лжи Альфи, не прикидываясь обманутым.       Все как всегда. — Я в порядке, — с нажимом повторяет Томми. Альфи поднимает руки в жесте капитуляции. — А я разве спорил, приятель? — Бога ради, просто заткнись, — дружески-раздраженно.       Альфи фыркает оскорбленно, но не прогоняет. Это в духе Альфи — притворяться оскорбленным просто веселья ради. Он надевает свои очки (Томми всерьёз размышляет о том, чтобы пошутить о монокле) и берет в руки книгу.       Томми становится неловко, но недостаточно, чтобы свалить. Чтобы занять себя чем-нибудь, он тоже берет какую-то книгу с кофейного столика. Альфи никак это не комментирует.       Молчат. Граммофон тихо играет следующую, ещё более грустную и еще более медленную песню. Прибой шумит за окном. Шуршат страницы.       Глаза Томми лениво ползут по строчкам, а в голове — блаженная, звенящая пустота. Ничего. Совсем. Ему уютно, хорошо и спокойно…       …он стоит на пляже. Пистолет в его руках трясется, пока Альфи несет какую-то хуйню о раке. Это не имеет никакого смысла, потому что Альфи, конечно, не может умереть. Он же Альфи Соломонс. Томми отбрасывает пистолет. На мокром песке остаются его следы, когда он приближается к Альфи, и Томми почему-то бос и счастлив, и… — Эй, приятель! Хорэ слюни на мою книгу пускать!       …и он просыпается, с какой-то отстраненной уязвимостью замечая на странице книги пару капель слюны. Он устало массирует пальцами переносицу. — Извини, я… — Заснул, — заканчивает за него Альфи. Он выглядит вполовину не так раздраженно, как звучит, а значит, это напускное.       На самом деле, он выглядит почти облегченно. Чуть ли не довольно. — Ага, — соглашается Томми, откидываясь на спинку кресла и прикрывая глаза.       Все то же пустое, звенящее ничего. — Не знаю, быть ли мне польщенным или обеспокоенным тем, что ты заснул у меня дома, — откровенно самодовольно говорит Альфи. — Обеспокоенным? Чем? — Тем, что сам Томас, мать его, Шелби настолько устал, что положил хуй на все предосторожности и просто уснул в доме человека, который трижды его предавал.       В этом есть некоторая логика, Томми не может поспорить. — А польщенным? — Тем, что сам Томас, мать его, Шелби все еще достаточно мне доверяет, чтобы положить хуй на все предосторожности и просто уснуть в доме человека, который трижды его предавал, то есть моем доме.       Губы Томми сами растягиваются в улыбке. Альфи снова поставил ему мат: или признать, что он устал, или признать, что ему здесь спокойно. Альфи не обращает внимание на его молчание. — И вообще, спать сидя пиздецки плохо для твоей спины, приятель. Знаешь, она после этого чертовски болит, на своем опыте говорю, — продолжает он. — Хотя твоя спина будет здоровее моей, это точно. Но спать в кресле — дерьмовая идея. Для этого у меня есть гостевая комната. — Гостевая комната?       Альфи встает, подходит к Томми и берет его за локоть. Томми не сопротивляется, послушно поднимается и позволяет вести себя по коридору. — Ага. Знаешь, с кроватью. Для гостей, как ты, которые засыпают в моем кресле и слюнявят мою книгу, а потом у них болит спина.       Болтовня Альфи звучит непринужденно и немного иронично, но что-то в его сухом юморе не даёт Томми покоя. Он замирает на месте. — Альфи, блять. Ты что, заботишься обо мне? — спрашивает Томми прежде, чем успевает обдумать вопрос. Альфи оглядывается на него через плечо здоровым глазом. — Я? Забочусь? Браво, Томми, не знал, что у тебя есть чувство юмора.       Это был бы смешной подкол, если бы Томми к нему прислушался, но Томми слишком ошарашен этой внезапной мыслью, чтобы обратить внимание.       Он правда хочет обдумать это, но едва его голова касается подушки, он засыпает.

***

      Утром Томми спускается в столовую. Пахнет тостами. В голове все еще блаженно пусто, он чувствует себя легко и, обнаружив Альфи вдыхающим какой-то пахнущий травами пар, спрашивает даже беззлобно: — Что это?       Альфи не отрывается от своего занятия. — И тебе доброе утро, — отзывается, как всегда, саркастически. — Врач посоветовал. Сказал, мол, облегчит симптомы. Вместо морфия. — И как, помогает? — Томми присаживается рядом. Пахнет резко, почти невыносимо — лекарствами. — Нет, нихуя.       Колет неприятно где-то в животе. Томми пытается заставить свое лицо принять нейтральное непроницаемое выражение. — Плохо? — спрашивает напрямую. Альфи оставляет миску, в которой лежит эта травяная дрянь. — Пиздец, — так же прямо, без обиняков. Буднично так.       А Томми словно машина переехала. Чувство как тогда, на пляже — с пистолетом в руке стоять и беспомощно думать о том, что этого безумного человека скоро не станет.       Звенящая пустота в его голове теперь разрывается от мыслей, летящих со скоростью света, кричащих и бесполезных. А Альфи так спокоен, будто и не страшно ему. Может, так и есть? Наверное. — Ты что, Томми, заботишься обо мне? — повторяет вчерашний вопрос Томми с ноткой насмешки. Томми не до смеха. — Прекрати, — вырывается у него нервно, неосознанно. Альфи смотрит с настороженно, и все же продолжает язвительно. — Тебя расстраивает мое отношение к моей смерти? — Да, блять.       Томми хочет зажать рот рукой. Альфи замирает.       Кажется, они только что заступили на запретную территорию, волей или неволей. Альфи смотрит так пристально, а в голове у Томми все смешивается и путается: осколки чашки на ковре, песок, прилипший к шинам, граммофон, играющий тихую и грустную песню, письмо, написанное неряшливым почерком… Он не понимает, что с ним происходит, потому что речь идёт о гребаных чувствах, но на лице Альфи написано что-то, что подозрительно похоже на тревогу, беспомощность и боль одновременно, и это хуже, чем призрак Грейс в его кошмарах. — Все было бы легче, если бы ты меня пристрелил тогда.       Томми не отвечает.       Томми не появляется в Маргейте следующие два месяца.

***

      В этот раз он приезжает с четкой целью.       Ему требуется минут пять, чтобы собраться с силами и заставить себя выйти из машины, а когда он наконец стучит в дверь, горничная дружелюбно сообщает, что мистер Соломонс на прогулке. Так что в конце концов он оказывается на берегу, наблюдая за тем, как волны лениво набегают одна на другую, унося за собой песок и размывая берег. Альфи стоит рядом, и все это напоминает скорее сон Томми, чем сцену неслучившегося убийства. — Итак, Томми, — произносит Альфи, как если бы они продолжили недавний разговор. Во взгляде у него читается откровенное «не думал, что ты приедешь». — Мне нужна помощь, — говорит Томми, не считая нужным отвечать на незаданный вопрос. — Сколько тебе нужно заплатить, чтобы ты вернулся в гадюшник? — Не думаю, что у кого-то столько найдется, приятель. Мне и здесь охуенно, — Альфи обводит рукой пейзаж: море, волны и песок. — Прятаться ни от кого не надо. Тихая, размеренная жизнь.       Тихая, размеренная смерть, думает Томми, и это неприятно. — Хотел бы я так же. — Ложь. Его бы в первый же день настигли призраки, и тогда… Альфи поворачивается к нему, вглядвается пристально. — Нет, не хотел бы. Тебе бы стало скучно, приятель, — Альфи хмыкает. Его слова, как всегда, не в бровь, а в глаз. — Ты можешь бежать от войны, но она всегда тебя догонит.       Томми морщится. — Тебе тоже скучно. — Возможно, — Альфи пожимает плечами. — Кроме денег, работа обещает быть очень удовлетворяющей, особенно для тебя.       Альфи ухмыляется: — Ты меня интригуешь? — Немного, — слабо улыбается Томми. — Я хочу убить Освальда Мосли.       Альфи смотрит на него так, будто он только что восстал из мертвых. Томми не понимает, почему Альфи так удивлен — в конце концов, Томми восставал из мертвых каждое чертово утро этих двух чертовых месяцев. — Томми, — охрипнув, прочищает горло. — Ты обдолбался? — Нет. То есть да, немного, но… — И ты не спишь. — Нет, — признает Томми хотя бы потому, что было бы глупо отрицать. — Нет, не сплю. Это не причина. — Тогда, Томми, назови мне хотя бы одну, одну нахуй причину, по которой ты решил, что хочешь убить Освальда Мосли, — говорит Альфи, и Томми со всей ясностью осознает, что Альфи не в восторге от этой идеи. И это мягко говоря.       Если совсем уж честно — Альфи в ярости. — Это не твое дело, — упрямо и отстраненно отвечает Томми. — Мне только нужны твои люди. Ведь ты все еще пользуешься уважением… — О, Томми, завали свое чертово ебало, — прерывает его Альфи, мотая головой с видимой злостью. — Я отказываюсь принимать участие в продырявливании твоей милой мордашки, приятель. Я не подписывался на то, чтобы устраивать тебе чертово самоубийство. — Но меня-то ты о подобном попросил, — холодно возражает Томми, начиная распаляться. — Я бы даже сказал, ты меня вынудил.       Разговор определенно идет не в то русло. — Видишь ли, Томми, я и так умираю, — ядовито отзывается Альфи. — Это не то же самое. — Но ты ведь не знаешь, сколько тебе осталось жить. Может, дохрена. Может, ты еще меня переживешь, — огрызается Томми, и сам не может не удивиться отчаянности и наивности собственных слов. Откуда это?       Альфи отвечает не сразу.       У Томми плохое предчувствие. — Врач сказал, что год или два.       Бам. Это похоже на выстрел из пистолета. Откуда это? Откуда? — Год, — хрипло и тупо повторяет он. — Или два.       Год или два.       Когда Томми сидел в окопах, один день казался целой вечностью. Теперь он стоит рядом с Альфи, и каждая каждый час пролетает быстрее секунды.       Год или… — Приятель, ты здесь?       Томми дергается. — Да. — Хватит представлять, как я умру. — Я не… — Я предоставил тебе шанс сделать это по-другому, но ты проебался. Так что хватит.       Томми правда пытается — фокусируется на том, как волны медленно накатывают на песок. Он даже не для этого сюда приехал. — И твоя идея с Освальдом Мосли это полная хуйня, — заявляет Альфи твердо, возвращаясь к предыдущей теме, но Томми уже занесло. — Почему? — спрашивает он несколько отсутствующе, погруженный в свои мысли. — Почему твоя идея хуйня? Потому что тебя с большим риском могут убить, например, — возмущенно. Томми не сразу понимает о чем он. — Да нет же. Почему ты дал мне шанс? Почему ты хотел, чтобы я убил тебя?       Альфи не выглядит довольным. Видимо, ему не нравится, эта тема. С другой стороны, кому понравится говорить о своей смерти, — так думает Томми, пока не слышит ответ. — Потому что ты мне нравишься, придурок. По-человечески, — раздраженно фыркает Альфи. У него как-то получается выдать это непринужденно, даже так, словно Томми уже мог десять раз об этом догадаться, пока Томми совершенно обескуражен. — Нет, ты, конечно, уебок еще тот. Но я тоже не без грешка. Так что…       Он делает неопределенный жест рукой. Альфи снова выглядит уязвимо. Томми не уверен, что умеет с этим справляться. — О, — выдает он. — И это все, что ты имеешь мне сказать? «О?» — сардонически спрашивает Альфи. — М-да, про уебка это я даже немного преуменьшил.       Томми не обижается — Томми пытается сложить в голове два и два и не получить пять. Получается хуево, потому что он почти не спал последние два месяца. — Так это была твоя мысль на пляже? — наконец прерывает он неловкое молчание. Альфи отвечает не сразу. Томми сразу понимает — просчитывает последствия своих действий. — Ну, раз уж я уже все разболтал… — Он ковыряет носком песок. Есть в этом жесте что-то невротическое. — Тогда, на пляже, глядя на твои трясущиеся руки, которые все никак не могли нажимать на спусковой крючок, я подумал: а что, если я тебе дорог?       Когда Томми понимает, о чем говорит Альфи, простейший пример наконец приводит к правильному ответу — теперь все кристально чисто и понятно, и… Ох.       Ох. — Альфи, — сдавленно хрипит он, но продолжать почему-то не может. Он пытается сглотнуть ком в горле. Не получается. — Заткнись. Просто заткнись к чертовой матери.       Альфи звучит зло, но продолжает нервно ковырять песок под ногами. Будто это самое интересное занятие в его жизни. — Мне не противно, — вырывается у Томми. И это правда, хотя ему должно быть противно. Но он видел вещи и похуже, правда? В конце концов, это всего лишь Альфи. Который только что признался, что Томми ему нравится, и что он думал о том, что нравится Томми в ответ.       Блять. До чего они докатились. — Спасибо, Томми. Самая, блядь, романтичная вещь в моей жизни. — На лице Альфи написано легкое смятение — Томми легко может представить, насколько Альфи сам удивлен своим действиям. Томми с трудом в них верит. Поэтому переспрашивает: — Я тебе нравлюсь? — Да, Томми, — раздраженно, но терпеливо. — Нравлюсь, — повторяет Томми, вкладывая в это слово особый смысл. Альфи щиплет переносицу пальцами. — Ты ублюдок, Томми. Иногда мне правда жаль, что ты мне нравишься.       А потом наступает тишина. Но Томми не уходит. Это ужасно некомфортно, но Томми все ещё здесь, стоит рядом, пытается дышать. Волны все еще накатывают одна на другую, все еще пахнет песком и солью. Мир остался прежним, и это помогает Томми оставаться там, где он стоит.       Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но выходит только: — Я уже придумал план.       Альфи вздыхает. — Конечно. Конечно, блять, ты уже придумал план, ну разумеется. — И мне нужны твои люди, чтобы меня прикрыть, — продолжает Томми. — Пять тысяч фунтов.       Альфи выглядит одновременно возмущённо, растроенно и оскорбленно. — Хорошо, что мое чувство собственного достоинства позволяет мне игнорировать такие оскорбления.       Томми закатывает глаза. — Десять.       Альфи раздумывает пару секунд. — Как там Сирил? — Жив-здоров. — Ну, тогда по рукам. Теперь пойдем в дом, я хочу выпить чаю.       И Томми послушно идет.

***

      Томми трясет.       Альфи рывком открывает дверь даже прежде, чем Томми успевает постучать — пышет праведным гневом. — Томас, мать твою, Шелби! Один звонок. Мне нужен был ровно один ебаный звонок!.. — Альфи прерывается.       Томми дрожит как осиновый лист, а лицо у него мертвенно белое. Он не уверен, что знает, как пережил этот день, и тем более как приехал в Маргейт.       Но он снова здесь, его голова кружится, а сердце бешено колотится в груди. — Томми, пойдем, — говорит Альфи, и его голос доносится то Томми словно сквозь толщу воды. Он задыхается. — Томми, пойдем в дом.       Когда он понимает, что Томми не может заставить себя сдвинуться с места, он хватает его за локоть и тянет внутрь. Томми слепо следует за ним. Он не видит ничего вокруг — перед глазами только лицо Мосли сразу после того, как покушение сорвалось.       Он был уверен, что его убьют. Но вот он здесь. Живой.       А потом, пока он ехал, он думал о Грейс, и ее голос был слишком настойчив. Так что в конце концов он превратился в дрожащий и задыхающийся от ужаса комок нервов. Ощущающий себя снова там, в окопах. — Томми, слушай меня… — взывает к нему Альфи, усаживая в кресло. — Дыши. Слышишь, блять? Дыши.       Голос теплый, обеспокоенный. Шум волн за окном. Граммофон. Грейс в его голове стихает, а потом — тишина.       Пусто.       Томми делает вдох. И выдох. И снова может дышать. — Слышу, — говорит он хрипло, запоздало отвечая Альфи. — Слышу. — Ебаный в рот, Томми. Ебаный в рот.       Альфи сидит перед Томми на полу и зачем-то держит его за руку. Это немного глупо. Не то чтобы Томми возражал. — У тебя же колени, — напоминает ему Томми. — Иди нахуй, — отвечает ему Альфи, поднимаясь с пола. Его колени хрустят. — Пойду принесу воду.       Томми достает сигарету. Альфи суетится где-то на кухне и приходит не с водой, а с виски. Томми выпивает все разом — для храбрости. — Ты же знаешь, что ты мне дорог, — выдает он. В конце концов, это именно то, о чем он подумал, когда до смерти отделял один неверный шаг.       Альфи всплескивает руками. Потом трет переносицу, вздохнув устало. Потом смотрит на Томми с раздражением. — Иди нахуй, Томми. Я правда думал, что ты умер. А ты заявляешься ко мне, чтобы сказать мне о том, что я тебе дорог. — И ты мне нравишься, — добавляет Томми. — И что я тебе нравлюсь. О, Господи Иисусе, Томас Шелби!       Томми чувствует, как уголки губ тянутся вверх. Сегодня он останется на ночь, а завтра повторит Альфи то же самое.       И, может, послезавтра.       В конце концов, у них ещё есть целый год. Или два.