Difficult moment

Ацуши уже длительное время мучался бессоницей, наверное полгода — постоянно снились кошмары, и он не мог из-за них уснуть. У него не было успокоения ни в чём, что бы он не перепробовал: рисование, чтение книг, просмотр кино, — что-то банальное и, по словам других людей в интернете, действенное, но на деле оказалось ложью. Не помогают даже снотворные, вызывающие у него только привыкание, тем самым ухудшая его положение. Он постоянно уставал от обыденных и повседневных задач — приготовить еду, выкинуть мусор, сделать бумажную работу, убраться в доме, полить цветы. Ему надоела вся эта рутина, но он не хотел выходить из зоны комфорта, думая, что так ему будет легче. И эти мысли оказались его ложными надеждами на счастливое будущее — словно просто красивая обёртка, внутри которой лежит не вкусная и горькая конфета. Всё вокруг ему казалось каким-то серым и унылым, ничего не доставляло ему такой радости как в детстве, например, когда ему впервые в руки дали книжки. Он мог целыми днями разглядывать красочные картинки и учиться читать с увлечением, заворожённый. В последнее время детектив почти отбился от рук; ему было сложно даже заставить себя подняться с кровати чтобы банально позавтракать, буквально пихая в себя кусок еды, зная, что потом его всё равно стошнит. Аппетит совсем пропал — словно тонкая нить паутины порвалась, не выдержав такого напряжения — точно так же как и желудок Ацуши не вытерпел ежедневных недоеданий, в редких случаях перееданий. Детектив часто тревожился по мелочам, мог много времени провести перед зеркалом, выискивая все свои недостатки, скрывая и стесняясь их. Со временем даже появились тёмные синяки под глазами, выделяющиеся на бледной коже, а выражение его лица казалось измученным и болезненно бледным, неестественным для такого, казалось бы, жизнерадостного человека как Ацуши. Руки совсем опускались, не хотелось делать ничего — только лежать целыми днями и смотреть в потолок, впав в задумчивость. Он перестал видеть смысл своего существования, часто уходя в себя и засматриваясь на одну точку, погружаясь глубоко в свои мысли и задавая самому себе вопросы на подобии «А зачем я вообще живу?», «Что со мной не так?» или «Почему я стал таким?». Он совсем не видел своего будущего: просто мрачное пятно, которое с каждым днём становилось всё гуще и чернее, словно древесный уголь; темнее ночи, гуще чернил. Ацуши казалось, что долго жить он не сможет, находясь в самом эпицентре бури, — собственные страхи, — совсем один, никчёмный и никому не нужный. Ему было противно от самого себя, от своего поведения, от своих вечных комплексов и загонов. Постоянные волнения о том, что он может сделать что-то не так, сказать лишнее или повести себя глупо и неуклюже въелись в его сознание, он боялся выйти на улицу, в этот невыносимый социум, — и как вообще можно спокойно находиться на людях? Он боялся что станет в глазах людей посмешищем, объектом обсуждения и смеха; боялся, что о нём могут распускать грязные и нелепые слухи и весь город узнает о нём совсем не с той стороны. Слёзы стали привычной защитной реакцией на повышение голоса, даже на малейший упрёк; сил не осталось ни на что, особенно на то, чтобы ругаться с кем-то или вообще выходить на улицу и идти на ненавистную работу, которая часом поднадоела — но жить-то на что-то надо. Все коллеги спрашивали его о том, что с ним случилось и нужна ли какая-то помощь, но детектив всегда отнекивался и отказывался, с натянутой улыбкой говоря всем, что это пройдет и что он в норме. Но это всё ложь. Все это знали, но никто даже не пытался искренне понять проблемы Ацуши, разобраться в его детских травмах и поговорить с ним — всем было абсолютно плевать, окружающие его люди считали что это не их проблемы и думали, что Ацуши разберется и справится со всем сам, считая его сильным. Но они глубоко ошибались. Ацуши, совсем один, продолжал дальше погрязать в этой пучине собственно-выдуманных проблем, страхов и комплексов — словно его затянуло в водоворот на самое дно, откуда выбраться самостоятельно почти невозможно. И, казалось бы, никто не протянет ему руку помощи, ему суждено гнить в своей бедной квартире, задолжав немалую сумму денег арендодателю из-за своей невысокой зарплаты и, наоборот, высоких цен на жильё, продукты и одежду. — Ты опять ленишься, шкет. Погляди, ты же почти ничего не сделал! — укоризненно говорил Куникида, стоя около рабочего стола Ацуши, который поник и почти клевал носом из-за недосыпа. У него не было сил даже на то, чтобы нормально держать ручку в руке. — О, Куникида, оставь парня в покое! — доносилось откуда-то — Ацуши уже не знал откуда, но это был голос Дадзая. Он видел, что с его учеником что-то происходит, просто не вмешивался, но всеми способами, незаметно, отгонял от юнца все раздражающие факторы, например, в виде разгневанного Куникиды, отвлекая его на себя. — Но он совсем отлынивает от работы. Это ты его этому научил, Дадзай? — внимание Доппо переключилось на ненавистного ему Дазая, пока на лице последнего красовалась его обычная ухмылка. — Не будь таким чопорным, Куникида~ Лучше послушай: я знаю один метод, как избавиться от боли в суставах.... — заговорил Дадзай сладким и певучим голосом. Но дальше Ацуши уже не слышал. Все это заглушалось, словно белый шум на фоне его мыслей. Голова жутко болела, глаза слипались, сердце готово было выскочить из груди, тошнота и слабость подступали к горлу неприятным ощущением; было холодно, жутко холодно... «Когда же это пройдёт...?» — думал про себя Ацуши, даже не подозревая о глубине своей проблемы. На плечи словно давил тяжелый груз — бетонные плиты весом в несколько тон; голова шла кругом, словно он вот-вот упадёт в обморок. Он был совсем один, брошенный на улицу котёнок, который наскучил и стал неинтересен хозяевам. Это было только началом его ада. Каждый день был как день сурка — невыносимый, отвратительный и скучный, никакого разнообразия. Каждый чёртов день Ацуши тратил свои последние силы и заставлял себя встать с кровати с приходом первых утренних лучей, неприятно режущих глаза каждый раз — Ацуши было не охото закрывать и открывать шторы лишний раз, и за это он часто корил себя. Кажется, ещё один такой день — и детектив решится. У него были попытки покинуть этот мир, но все они были неудачными — стул оказался слишком хлипким, на крышах была высокая ограда и не было сил перелезть, дозировки таблеток не хватало для смертельной дозы, или же вода была чересчур холодной, прямо до мурашек. Он хотел просто провести лезвием по выпирающим венам, но у него не хватало смелости, он был тем ещё трусом — ну и просто не хотелось чувствовать боль, ему хотелось уйти быстро и без привлечения к себе лишнего внимания. Вот он снова проснулся в постели... Но постель казалась мягче чем обычно. Не было привычного холода или смрада — было даже тепло и на удивление несколько уютно. Рядом лежал человек... Вот уже как несколько дней Ацуши жил под крышей Акутагавы — его нового парня — который видел, как Ацуши страдает один, и не смог это так оставить. Все счета за прошлую съёмную квартиру были перекрыты, больше не придётся вдыхать этот запах плесени, сырости и пыли, накопившейся за очень долгое время, ещё, наверное, со времён постройки этого дома. Теперь нет необходимости смотреть на бетонную стену переулка, из-за чего в квартиру почти не попадал свет — сторона была совсем не солнечная. В квартире всегда было холодно, отопление не работало, а на дополнительные обогреватели у Ацуши попросту не хватало денег. Акутагава сам иной раз удивлялся: с чего бы ему вдруг захотелось помогать своему уже бывшему врагу. Была ли это жалость, или лёгкое сочувствие — Акутагава не знал. Но он точно знал, что его собственное, некогда холодное и бесчувственное, сердце не хочет оставлять детектива одного в таком жалком состоянии. Было неприятно видеть эти белые шрамы на запястьях — намеренное причинение себе вреда, чтобы заглушить моральную боль физической, подавить проблему, а не пытаться найти источник; было больно смотреть на страдания того, кто уже настрадался в приюте из-за жестокого обращения, морального давления и рукоприкладства с наказаниями, — Ацуши ведь был всего лишь ребёнком. Акутагава решил взять бедного детектива под своё крыло, помочь всем, чем он сможет: найти ему хороших специалистов, покупать препараты по рецепту врачей, водить его в разные места, показывать мир, в конце концов, чтобы он не сидел в выходные дни дома. Самое главное было — не оставлять его наедине со своими мыслями, выслушивать, позволять психически нездоровому Ацуши выпускать свои эмоции и убирать подальше всё колюще-режущее. Очень часто Ацуши мог плакать на руках Акутагавы, хотя со временем слёз стало меньше из-за того что он начал принимать антидепрессанты, которые помогали ему быть менее эмоциональным и чуть более уравновешенным, подавлять некоторые ненужные чувства, заставляющие детектива чувствовать себя неуверенно. Все домашние дела он начал делать совместно с Акутагавой, несмотря на усталость и слабость в теле. Рюноске всегда его поддерживал, смягчаясь рядом с детективом, позволяя себе быть спокойным и чувственным. Всякий раз, когда Ацуши нужна была забота, Акутагава давал ему её — просто крепко обнимал и прижимал к себе. Очевидно и уже понятно, что Ацуши никто никогда ни во что не ставил, — впрочем, как и он сам себя, — однако в глазах Акутагавы Ацуши был словно самое ценное сокровище, спрятанное на дне океана, и он стал одним единственным, кто не побоялся глубины и достал ценность на берег. Детектива он берёг как зеницу ока, испытывая чувства, обжигающие его грудь изнутри. Его заледеневшее сердце наконец оттаяло, готовое снова любить — чище и сильнее, чем могло раньше.

***

Вот Ацуши снова стоит в ванной перед зеркалом. Мокрые волосы немного прилипли к лицу, и он расчёсывал их — медленно, заставляя себя. Ему было тошно смотреть на своё отражение, но в то же время он не мог оторвать глаз от зеркала, снова видя все свои недостатки. Слава Богу, принимая ванну, он не додумался до чего бы то ни было плохого. Он просто долго лежал в горячей воде, обессиленный, уходя в себя и думая о том, когда же всё это прекратится. Ацуши был рассеян, даже не услышав как приоткрылась дверь в ванную — кто-то вошёл. Сильные руки обвились вокруг стройной талии, — признак недоедания из-за развития расстройства пищевого поведения — нервной анорексии, — держа нежно и любяще. По спине пробежали мурашки, было тепло из-за прижатой чужой груди. Голова Акутагавы покоилась теперь на плече, глядя на детектива через зеркало с обычно безэмоциональным выражением на лице, но с чем-то помимо холода в глазах. Теплота? Забота? Нежность? Любовь...? — Как ты себя чувствуешь? Тебе стало легче после водной процедуры? — вкрадчивым голосом с лёгкой хрипотцой спросил Акутагава прямо в самое ухо; для Ацуши казалось, что голос словно эхом отскочил от плиточных стен ванной, проникая глубоко в сознание. Он затруднялся с ответом — ему в последнее время всегда нужно было больше времени, чтобы ответить, и Акутагава знал об этом, никогда не торопил и ждал столько, сколько это потребуется. — Ужасно. Голова идёт кругом, — последовал короткий ответ. Накаджиме было не так-то просто подобрать подходящие слова, но Рюноске всегда мог понять его, ему хватало только одного взгляда на своего возлюбленного, чтобы выявить его состояние. — Ты уже принял таблетки? — Да... — Может, ты хочешь зелёного чая? Он твой любимый и может помочь тебе оставить дурные мысли. Ты только говори, если тебе на ум снова придёт что-то сделать с собой, не молчи, ладно? В ответ была тишина. И Акутагава знал, что Ацуши его услышал, что он и сам пытался не таить ничего, даже если был соблазн. — Пойдём пить чай, — лишь пробормотал детектив, на что кончики губ Акутагавы слегка приподнялись, словно сами собой, машинально. Его сердце наполнилось теплом, будто укутанное пуховым одеялом в холодный зимний вечер; он никогда не был так влюблен и целеустремлён отдать частичку себя Ацуши, преподнести ему все прелести этого мира. Ацуши быстро утомлялся от любых занятий по понятным причинам, но Акутагава всегда был рядом с ним, в любой момент готовый стать опорой и сказать пару ласковых слов поддержки, приободрить детектива, заставить почувствовать его немного более уверенным. Акутагава старался выводить Ацуши на прогулки в свободное от работы время, водя его по разным музеям, океанариумам, выставкам, — везде, по всевозможным местам, — пытаясь внедрить в его хандричную голову, что есть в мире помимо тьмы свет. Ему очень хотелось однажды увидеть в глазах Ацуши искорку счастья; понять, что все его старания не прошли даром. Он понимал, что Накаджиме всегда было тяжко выносить множество шумов, не связанных друг другом, вызывая у другого панические атаки и чувство страха перед окружающими людьми. И хотя где-то в глубине, в самых тёмных уголках своего мозга детектив понимал, что всем на него плевать, он не мог не думать о том, как он выглядит, что говорит, как ходит, во что одет и прочее. Ацуши пытался идти навстречу, даже когда у него опускались руки. Он делился всеми своими переживаниями по наставлению Акутагавы, а тот всегда его выслушивал и крепко и бережно сковывал в свои объятия, прижимая к себе, прямо к сердцу, равномерно стучащему в грудной клетке... Ацуши всегда так успокаивали эта теплота и ровное биение сердца, что он даже мог немного расслабиться, на пару минут забыть обо всех беспокоящих его проблемах, почувствовать себя любимым спустя столько лет унижений и отвержения. Перестать видеть видения в виде директора приюта, — что постоянно говорил ему о том, как он жалок и глуп, и лучше бы он вообще не появлялся на свет, — отпустить прошлое, забыть все те ужасные годы юности, проведённые в сыром и тёмном подвале. Оставить в стороне воспоминания обо всех грубых наказаниях за проступки. Перестать видеть силуэты и очертания людей во тьме, не боятся этого, делать первый шаг к сближению, смириться и забыться в этих сладких и вовсе не таких уж и страшных кошмарах; посмотреть на это с другой стороны. Приходилось тратить много денежных средств и времени на лечение, но Акутагава не жалел ничего для человека, которого искренне любил и лелеял, всегда был рядом. Ацуши приходилось тяжело в его состоянии, желание жить почти пропадало, цепляясь только за одну тонкую нить — Акутагава; Ацуши было слишком сложно жить. Ему казалось, что он заперт в маленьком прозрачном кубе из прочного стекла, не имея возможности выбраться оттуда, как бы сильно он не бился. Будто шумоизоляция в этом кубе была настолько хорошей, что никто не слышал его криков о помощи. *** Накаджима рано утром, наконец-то в состоянии сомкнуть глаза прошлой ночью — прямо в теплых руках Акутагавы, стоял в ванной комнате, чистя зубы и глядя в зеркало, разглядывая своё уставшее, бледное лицо с темными кругами под глазами — кажется, они ещё не сошли. Он замечал, что Акутагава влияет на него положительно, но он также и понимал, что ему самому предстоит пройти длинный путь принятия себя, идти навстречу и тоже что-то делать, а не просто стоять, словно статуя в музее искусств. Мысли вились ураганом в голове, щёткой он водил почти по привычке; движение было заторможенным, руки почти не держали, готовые разжать пальцы в любой момент. «Опять кошмар снился...» — пронеслась какая-то мысль в голове, растворяясь в пустоте. Вдруг, слева послышались шаги и зевок. — Ну что, как ты? Чувствуешь себя лучше? Я слышал, ты много ворочался во сне, — сонно заговорил Акутагава, остановившись в дверном проёме и опираясь боком, скрещивая руки на груди. — Мгм... — Ацуши умылся, прополоскал рот от мятной пасты; в горле встал ком, слишком неприятный и резкий вкус. — Мне снова снился кошмар... — промямлил наконец он — скорее мысли вслух — не скрывая ничего. Он вообще пытался всегда говорить то, что его беспокоит и что он чувствует сейчас. Акутагава уже точно знал, что это был за кошмар, он не стал даже спрашивать. — Бедняжка... Голова болит? Я могу принести твои таблетки. И постарайся не забыть, что тебе сегодня нужно сходить на приём к терапевту. — Сходишь со мной? — с грустью спросил Ацуши, поднимая взгляд на Акутагаву. Этот взгляд всегда теплил сердце Акутагавы — был ключом от клетки в груди, который, как странно, подходил в самый раз в замочную скважину. Форма была настолько сложной и заковыристой, что найти подходящий ключ, казалось бы, было задачей невозможной. Уголки губ невольно приподнялись в улыбке. Выражение лица Акутагавы смягчилось; он испытывал сожаление к Ацуши, готовый соглашаться на все его просьбы, какими бы иногда странными они не были. — Конечно... — раздался шёпот, наполненный заботой и любовью.

***

Время пролетало словно в замедленном режиме. Ацуши мучался и терзался каждый божий день, выполняя все необходимые упражнения и задания от своих врачей, медленно налаживая свой режим сна и питания, выходя всё чаще и чаще на улицу вместе со своим возлюбленным. Шаги были медленными, но достаточно уверенными — лучше, чем ничего. Незаметно прошёл уже целый год, на улице была весна: солнце немного пригревало, снег ещё растаял не весь: грязь, слякоть, деревья пока ещё голые, но где-то начали появляться почки — будущие съестные плоды и завораживающие цветы. Двое парней, держась за руку, шли по более или менее чистому тротуару: вокруг был шум и гам, гудели автомобили, галдели люди, дул лёгкий ветер. Казалось, Ацуши начал немного больше интересоваться окружающим миром, иногда что-то спрашивая или рассказывая Акутагаве, который всегда внимательно его слушал и кивал. — Мы можем сходить на мост, — предложил Акутагава, ободряюще сжимая ладонь в своей, согревая, без слов говоря, что он рядом и никуда не ушёл и не уйдёт. В последние дни прогулок у Ацуши почти прошли тревожные мысли, дрожь в конечностях и навязчивые мысли. Он всё ещё думал, что выглядит плохо, но Акутагава рядом всегда хвалил его и делал комплименты, да такие, что внутри Ацуши что-то приятно кололо. Эти слова западали ему в душу, он никогда не забывал все эти необыкновенные слова и речевые обороты, которые подбирал Рюноске. — Я не против, пошли. Лечение Ацуши также помогало ему. Все сеансы с психологами, психотерапевтами и прочими специалистами помогали ему разобраться в себе, как-то решить и перерасти свои детские травмы; даже мысли о суициде почти не мучили его и без того полностью измученный мозг, переживший многое за столь короткий промежуток. Конечно, тяжёлую депрессию так быстро не вылечить, — если вообще её можно вылечить полностью, — Ацуши определённо придётся пройти достаточно долгий путь. Но согласитесь, всяко легче переживать все терзания, болезни и кошмары с кем-то, на кого можно опереться. С кем-то, кто всегда готов протянуть руку помощи и с тем, кто по-настоящему любит тебя. Акутагава ни за что не бросит Ацуши, а чувства в его груди только возрастали и пылали ярким пламенем, подливаемые машинным маслом, усиливая эффект и излучая тепло, отдавая его Ацуши, согревая его похолодевшее сердце. Ацуши, без сомнений, повезло иметь рядом такого человека, как Акутагава; вместе они смогут справиться со всем. И пусть детектив не излечится полностью, пусть отголоски плохих и тревожных мыслей, подавленного настроения и отсутствия аппетита возьмут однажды снова вверх над детективом — мафиози всегда поможет, потратит свои последние деньги, но никогда не бросит человека с разбитым сердцем, заклеенным пластырями — Акутагавой. И даже когда весь мир встанет против Ацуши, Акутагава встанет против мира, станет щитом, закроет своей грудью того, кого любил так сильно, как никогда прежде. Только Ацуши одному удалось завоевать его сердце, закрытое бетонными стенами — Ацуши, даже сам того не понимая, сломал этот барьер. И с тех самых пор Ацуши жить стало даже как-то легче, словно с плеч упал тяжкий груз, а мир заиграл новыми красками. Его страдания утихомирились, стало словно легче дышать. Наконец-то он был любим и обожаем, он нашёл свой смысл жизни, свою опору — Акутагава.....