Твёрдая материя

      Последний студент, шаркая ногами, скрылся за дверью. Громкий щелчок замка прозвучал как финальный аккорд утомительной симфонии лекции. Джон, все еще стоявший у доски, заляпанной формулами, непостижимых для его парня, квантовых состояний, медленно снял очки. Он протер переносицу долгим, усталым жестом человека, чья терпеливая попытка донести знание разбилась о стену равнодушия. Его взгляд, всегда аналитичный и требовательный, даже вне стен университета, нашел свою цель – Лололошку. Тот уже подпрыгнул со стула, динамичный и легкомысленный, готовый сорваться с места, как всегда, избегая любых форм умственного напряжения, которые не приносили мгновенного удовольствия.       — Куда? — Голос Джона был низким, ровным, но в нем ощущался стальной стержень профессорского авторитета. Не терпящего непослушания. Ло замер, повернулся. Его лицо озарила привычная, чуть вызывающе-беспечная улыбка, но она быстро стерлась под тяжестью этого взгляда.       — Я же все понял! Ну, покрайней мере, схватил суть! — Парировал он, жестом отмахиваясь от сложностей, как от назойливой мухи. Его глаза, обычно столь живые и озорные, сейчас выдавали лишь поверхностное понимание и желание поскорее уйти.       Джон не стал тратить силы на спор. Он знал эту игру. С невозмутимостью человека, привыкшего к порядку и контролю, он подошел к своему массивному преподавательскому столу, заваленному кипами тетрадей – символом его мира точности и дисциплины. Он просто резко указал пальцем в пространство под столешницей, между своих ног.       — Туда. Сейчас.       — Ч-что? Джон, но… — начал было Ло, его брови поползли вверх в искреннем недоумении и легкой панике. Но увидев, как рука партнера с привычной, почти механической точностью расстегивает пряжку ремня, а взгляд, холодный и неумолимый, не отрывается от него, он проглотил возражение. В его глазах мелькнул знакомый огонек упрямства, желание бунтовать просто так, из духа противоречия. Но он сжал губы, опустился на колени и, с тихим недовольным ворчанием, скользнул под стол в тесное пространство. Пахло старым деревом, пылью и чем-то сугубо джоновским – терпким одеколоном и бумагой.       Джон сел, раздвинув колени шире – жест не столько для удобства Ло, сколько для утверждения своего доминирующего положения. Он достал свою верную красную ручку, орудие суда над студенческими трудами, и открыл первую тетрадь.       — Ты сам это заслужил, — констатировал он сухо. — Опять ноль внимания. Опять сон или твои бесконечные… — он махнул рукой, не утруждая себя перечислением типичных для Ло отвлекающих маневров – игры в телефоне, рисования каракулей, наблюдения за птицами в окне. — Знаешь правила. Начинай. И не останавливайся, пока я не закончу. — Его тон не оставлял места для дискуссии. Это был приказ.       Лололошка фыркнул – его обычная реакция на любое давление. Но его пальцы, ловкие и привыкшие к действию, уже нащупали молнию. Он освободил возбужденный член Джона, обнажив его в прохладе подстолья. С последней каплей своего привычного дерзкого вызова, глядя на Харриса снизу вверх, прямо в глаза, он обхватил его губами, глубоко и влажно, демонстрируя, что это он умеет делать хорошо. Джон лишь хмыкнул, поставил жирный красный минус на странице и погрузился в разбор ошибок, его лицо приняло привычное сосредоточенное выражение ученого.       Тепер тишину аудитории нарушал только методичный скрип ручки и смутные, влажные звуки из-под стола. Джон работал: листал страницы, ставил оценки, его дыхание лишь изредка сбивалось. Ло старался, его язык был искусен и настойчив, лаская, исследуя, парень сосал с тем самым упорством, которое он никогда не применял к учебникам. Но время шло.       Двадцать минут спустя его природная нетерпеливость и потребность в постоянном движении взяли верх над усердием. Ритм замедлился, движения губ стали ленивее. Затем – легкий, капризный укус в бедро, не злой, а как у избалованного ребенка, который устал и хочет внимания.       — Ло. — Одно слово. Голос Джона был тише, чем скрип пера, но прорезал воздух как лезвие. Он даже не опустил глаз. Его свободная рука, сильная и уверенная, опустилась под стол. Пальцы вцепились в мягкие, непослушные волосы парня – не для причинения боли, но с непререкаемой силой. Он притянул голову Лололошки обратно к своему члену, который, несмотря на паузу, оставался твердым под действием прерванного удовольствия. — Я сказал: не останавливайся. И не кусайся. — Его пальцы слегка сжали волосы, подчеркивая приказ. — Делай, что велено.       Ло тихо хныкнул – звук, больше похожий на жалобу уставшего щенка, чем на настоящий протест. Обида мелькнула в его глазах, но сменилась покорностью. Он снова открыл рот, приняв всю длину, уже без тени вызова. Его пальцы вцепились в икры Джона, ища хоть какую-то опору в неудобной позе. Теперь он сосал с отчаянным, почти лихорадочным усердием, как будто пытаясь этой покорностью искупить минутную слабость и ускорить долгожданный конец.       Джон продолжал проверять. Красная ручка выводила аккуратные замечания, ставила справедливые оценки. На его лице, обычно таком сдержанном, скользнула лишь легкая тень удовольствия, когда Ло, инстинктивно найдя идеальный ритм, вытянул из него низкий, сдавленный стон. Никаких поглаживаний, никаких слов поощрения. Его удовлетворение выражалось в продолжении процесса, его власть – в абсолютном подчинении. Это был их баланс.       Когда последняя тетрадь легла на стопку "проверено", косые лучи заходящего солнца уже золотили парты. Джон откинулся на спинку стула, положив ручку. Он глубоко вздохнул, его тело на мгновение напряглось, а затем его накрыла волна долгожданного, мощного оргазма. Горячее семя хлынуло в сжимающееся горло Ло, заставив его кашлянуть и судорожно сглотнуть.       Джон выждал, пока последние спазмы удовольствия отступят, затем мягко, но не допуская возражений, отстранил Ло.       — Вот и все, красавчик. Можешь вылезать.       Лололошка выполз из-под стола. Его лицо пылало, губы были опухшими, влажными и чувственными. Он вытер рот тыльной стороной ладони с характерной для него небрежностью. В его глазах читалась глубокая усталость и та особая, томная покорность, которая наступала только после полного подчинения. От вызова не осталось и следа.       Джон поправил одежду с привычной аккуратностью, застегнул брюки. Встал, потянулся, снимая напряжение в плечах. Его рука легла на затылок Ло, пальцы на мгновение запутались в спутанных волосах, прежде чем коротко потрепать их.       — Хороший мальчик, — произнес он, и в голосе, снова ставшем голосом преподавателя, пробилась едва слышная теплота. — Надеюсь, в следующий раз ты предпочтешь разбираться с уравнениями Шрёдингера до того, как тебе придется разбираться с этим. — Он кивнул в сторону стола.       — Иди умойся. И спасибо – ты старался. — В последних, чуть насмешливых, словах, в легкой дрожи, еще не утихшей в его теле, звучало глубинное удовлетворение.