Sylus's Shadow

      Энии шла по коридору в сторону своей квартиры, уставшая и опустошённая после аукциона. В голове всё ещё стояла картина: Сайлас перед ней. Раздражённый, недовольный, хотя это было бы мягко сказано. Злой.       И… неожиданно тёплый.       Она глубоко вздохнула, замедляя шаг, сжимая в руке пакет с остатками закусок. Она прокручивала в голове снова и снова тот момент, когда он обнял её. Пока ехала домой, у подъезда, в лифте. Энни всё ещё чувствовала на себе его руки, сомкнувшиеся за спиной, щекочущее дыхание у виска. Ощущение тепла и безопасности.       Как влюблённая школьница.       «Энни, ты влюбилась в кого-то на работе?»       Она фыркнула про себя. Не влюблена, нет. Это было бы глупо — влюбляться в человека, который только даёт задания. Который может с лёгкостью пожертвовать ей ради выгоды. Томас вот сливал ему информацию, а когда потребовалось украсть протоядро, Сайласу было всё равно на то, что станет с ним.       Бывший менеджер, конечно, тоже не святой. Но всё же. Сайлас не мог не понимать, чем это обернётся для его стукача. Энни резко остановилась от внезапной мысли: а просчитал ли Сайлас в своей голове, что будет с ней, если всё сложится иначе после той авантюры?       Закрыл бы он глаза или всё-таки вытащил бы из неприятности?       Она сильнее сжала ручки пакета, ногти впились в ладони. На тот момент он, наверняка бы, закрыл глаза. Она была бы просто неудачной ставкой, вещь, которая не прошла проверку. А сейчас? Что изменилось сейчас?       Она действительно выгодный актив, которого можно и побаловать теплом? Или кто-то другой?       «Не-не-не, это глупо» — подумала Энни, обрывая свой полёт фантазий о чём-то большем, о чём-то важном, о том, что одновременно пугает и заставляет сердце биться чаще в лёгком трепете надежды.       Она привыкла к его расчёту, к его флирту. К этому дьявольскому обаянию, как у запретного и опасного плода. Сайлас не флиртовал с ней. Он флиртовал с миром. Он знал, какое впечатление производит и прекрасно знал, как этим пользоваться. Это была даже не попытка понравиться, а скорее… ленивое превосходство над всем. Его голос, его взгляд, эта лениво-опасная манера говорить, словно он уже знает, чем всё закончится. Всё это не было приглашением. Он просто позволял другим смотреть, чувствовать это притяжение, и наблюдал, что с этим сделают. В этом не было заигрывания как такового, только спокойное знание собственной силы, и впечатления, которое он производит.       Почти игра.       Почти скука.       Энни старалась не принимать это на свой счёт, может поэтому и отвечала. Потому что, когда думаешь, что не будет никаких последствий, то проще. Когда понимаешь, что не выиграешь и никакого приза не будет — можно играть просто ради интереса и ощущений. Ради этого короткого, быстрого импульса по нервам, волны жара и ощущения безопасной интриги. Потому что она точно знала границы. Сайлас — он, как центр притяжения. Он просто позволяет приблизиться до той черты, где ему самому интересно. И Энни не могла поверить, что она какое-то исключение. Если у него и была ревность, то скорее из разряда: «Я не позволю кому-то играться с моими игрушками» или та самая типичная ревность манипуляторов: «В смысле не я твой центр мира?!».       «Ты себя переоцениваешь» — фраза всплыла в голове неожиданно чётко, словно он сказал её только что той самой лениво-тягучей интонацией, после намеренно долгого оценивающего взгляда. Ещё в тот момент она поняла, что не в его вкусе, не его уровень интереса. И это, странным образом, делало всё проще. Можно было не бояться и не надеяться. Можно было отвечать, ничем не рискуя, кроме пары горячих фантазий перед сном, как если смотреть на картинку.       И сегодняшний вечер выбил у неё почву из-под ног. В том объятии не было дистанции. И не было того человека, который однажды сказал ей, что она себя переоценивает.       Тогда что? Манипуляция? Решил пойти другим путём, поняв, что послушная птичка может улететь?       В глубине души ей не хотелось верить, что Сайлас поступит с ней так жестоко. Хотелось наивно верить, что…       Энни зажмурилась на секунду, запрещая себе эту мысль, но та всё равно прорвалась. Потому что хотелось, по-дурацки, почти по-детски верить, что это было не из расчёта. А просто потому что она важна.              Особенна. Хоть немного.       Вот и приехали.       Она открыла глаза, чувствуя, как это маленькое, глупое и совершенно неуместное желание тянет где-то под рёбрами.       Чувства.       Самая бесполезная, неуправляемая дрянь из всего возможного. Нелогичные. Несвоевременные. И абсолютно не вписывающиеся ни в один здравый план. Она умела держать голову холодной.       Но сейчас…       Сейчас её раздражало даже не то, что она что-то чувствует, а то, что она не может это нормально разложить по полочкам. Неконтролируемый, бесячий хаос, который вызывает наивные желания, глупые ожидания и неизбежное разочарование, если окажется, что она всё себе придумала. Это невозможно выключить и игнорировать, невозможно не поддаваться, не думать, не вспоминать. Невозможно вытолкнуть из себя, потому что часть неё хотела, действительно хотела, вновь оказаться в сомкнутом кольце его рук. Вдохнуть запах его парфюма, уткнуться носом в изгиб шеи и ощутить, как таким простым движением он забирает у неё страх, тревогу, сбрасывает злость и делится теплом. Когда мир за пределами кажется неважным, а внутри формируется спокойствие. Тишина, которую заполняет только ритм его размеренного дыхания.       Энни резко выдохнула, пытаясь вытолкнуть из себя это ощущение и прошла к своей двери. Она достала ключи из кармана, сжимая их так сильно, будто это они виноваты.       Войдя в квартиру, она привычно нажала на выключатель и свет выхватил из темноты гостиную с разбросанными вещами, кухонную зону, где на столе была чашка недопитого кофе.       «Прекрасно, Винтерс. Нарушила своё правило, и нашла себе идеальную проблему с идеальным лицом» — невесело подумала она, опускаясь на пуфик в прихожей. Энни стянула ботинки, продолжая мысленно причитать по поводу своего положения.       «Лучше бы осталась в Элизиуме» — думала она. Жизнь была бы проще. Ну, почти. В Н109 Зоне редко бывает просто, а она сама себе всё усложнила. А завтра ещё и идти в «Crossfade», искать эту чёртову «тень», чтобы Сайлас её не прибил.       И вдруг резкое осознание прошибло её мозг, она вскочила с пуфика.       Запись с брошки. Там… не просто аукцион. Там раздевалка. Момент, когда она пристёгивает брошь к форменной рубашке, висящей на вешалке, и стоя в одном лифчике. Энни мучительно простонала, чувствуя, как на щеках вспыхивает румянец.       Ноктюрн увидит каждый изъян, каждое несовершенство. И когда она будет стоять перед ним, он абсолютно точно не упустит возможности подколоть.       — Бля… — выдохнула Энни, и оттянув горло своего свитера, заглянула под него, пытаясь убедиться, что, хотя бы бельё на ней нормальное. Если позориться, то лучше уж красиво, и чтобы ему самому было неловко на это смотреть.       Но нет. На ней был не кружевной, полупрозрачный, возбуждающий лифчик, а простой гладкий, бежевого цвета.       — Ну еб твою… — выдохнула Энни.

***

      Сайлас сидел в кресле, откинувшись на спинку, и медленно постукивал пальцами по подлокотнику. В пентхаусе было тихо, вокруг него был привычный полумрак, горела только подсветка стеллажей с антикварными вещами и оружием, и глубокие тени разрезали пространство. Город под ногами продолжал жить своей жизнью: редкие сигналы машин, размытые огни фар, неоновые вывески и голограммы рекламы, предлагающие различные товары и услуги.       Где-то в глубине комнаты, почти сливаясь с темнотой, что-то тихо скрипнуло — Мефисто всего лишь сменил позицию. Но Сайлас не обратил на это внимания.       Он снова и снова прокручивал в голове момент, когда его пальцы на её шарфе разжались. Он должен был дожать, должен был сломать её выпад, поставить на место, напомнить границы. Он это умел и делал.       Его пальцы на секунду замерли, ломая ритм.       Но вместо этого он… обнял её. Это был даже не импульс, который можно оправдать. Это была ошибка. Сайлас провёл большим пальцем по краю подлокотника, чувствуя мягкую текстуру кожаной обивки, проверяя реальность происходящего.       Нет.       Ошибка — это когда теряешь контроль случайно или не просчитываешь риски. А он сделал выбор. Сайлас наклонил голову вбок, и тишина в комнате стала тяжелее.       — Фиксирую отклонение от стандартной поведенческой модели. Повышенная импульсивность. Снижение приоритета контроля в пользу эмоционального реагирования.       — Не сейчас, Мефисто, — отрезал Сайлас. Он хотел разобраться во всём сам.       Пальцы снова начали отбивать ритм, понятный только ему. Немного быстрее, немного резче.       Это меняло всё. Потому что, если он позволяет себе такие вещи — значит уже не держит дистанцию. А если он её не держит — становится уязвимым. Сайлас прикрыл глаза на секунду. Он слишком хорошо знал, как это работает. Привязанность — это рычаг. Эмоция — это слабое место. И именно эмоции толкают на ошибки. Порой на непростительные ошибки.       Однажды он уже позволил себе привязанность. Настоящую, человеческую, опасную. И стало всё хуже. Надел на себя ошейник и добровольно пристегнул поводок. Открыл все двери. Позволял всё, потакал и был готов на всё. Вплоть до того, чтобы умереть за это чувство. И вёл себя, как навязчивый придурок, наивно полагая, что связь взаимна, вечна.       Она играла с ним в догонялки. Была простой в своей сложности. Резкая, упрямая, почти по-подростковому грубая в своей дерзости. Она убегала — он догонял. Она провоцировала — он отвечал. И вложился больше, чем стоило.       А потом его не предали, и даже не обманули. Просто мягко отшили в пользу другого мужчины, который оказался проще и безопаснее.       Рациональный выбор. Даже правильный. Удобный. Не надо прятаться, жить на расстоянии сотен километров, и выбирать между ним и работой. Принять реалии его мира оказалось сложнее. И хуже всего было то, что он-то был готов отказаться от своего мира.       Пальцы сжались в кулак, костяшки побелели.       Эта рана в груди никогда не заживёт. С виду она незаметна, но стоит вспомнить — она отзывается сразу же. Глухо. Больно. Тяжело. Часть него всё равно всегда будет с ней. И рядом с ней он впервые почувствовал себя человеком.       И возможно, скучал именно по этой версии себя. Когда можно молчать в тишине, чувствовать и просто жить.       Сайлас медленно выдохнул и расслабил ладонь, снова выбивая пальцами понятный ему ритм по подлокотнику.       После того случая он ушёл в работу до выжигающего белого шума. Н109 Зона — его маленький ад, контролируемый хаос с людишками, которыми так легко манипулировать через желания и страхи. И были женщины. Красивые. Разные. Иногда опасные, иногда скучные. Он не искал в них ничего, кроме простого и понятного. Без обязательств и ожиданий, без права требовать больше, чем он готов дать. И это было удобно, потому что предсказуемо. Он видел их желания ещё до того, как они сами их полностью осознавали. Читал, направлял, подталкивал, чтобы получить ровно тот результат, который хотел. Он был хорош в этом. Слишком хорош, чтобы снова попасться.       И всё же…       С Кейт всё стало как-то иначе. Не было погони. Она стоит на границе и каждый раз делает микроскопический шаг, затем отходит, не решаясь переступить черту. И каждый раз всё равно оказывается почти за её пределами, и он ловит себя на том, что ждёт, когда она переступит.       Он знает о её желаниях, и она не отрицает. Каждый раз смотрит на него почти с вызовом: «Ну да, представляла. И что ты с этим сделаешь? Убьёшь, что ли?».       Его пальцы вновь замерли на секунду, прежде чем снова начать выбивать ритм.       Вот это было новое. Потому что ломало привычную схему. Она не была для него загадкой и в тоже время он не понимал её до конца. Не мог до конца просчитать её действия. Это было похоже на текст на чужом языке. Когда узнаёшь отдельные слова, ловишь смысл фраз, но целиком — нет.       Из мыслей его вывел стук в дверь.       — Войдите.       Люк и Киран появились на пороге без их привычной расслабленности, и Сайлас сразу же почуял что-то неладное. Люк приподнял в руке конверт. Чёрный, матовый без отправителя и у Сайласа едва заметно сжалась челюсть.       — Нам передали. Сказали — лично в руки, — сказал Люк.       — От… знакомого, — добавил Киран.       — Очень знакомого.       Сайлас медлил. Его взгляд впился в бумагу. Дешёвая провокация, которая, тем не менее, ударила точно в цель.       — Оставьте, — спокойно сказал он.       Люк шагнул к нему и непривычно бережно, словно сапер, положил конверт на стол. Киран не сводил глаз с лица босса, гадая: рванёт сейчас или позже?       Сайлас наклонился вперёд, брезгливо взял конверт двумя пальцами, как будто тот мог его испачкать, и провёл большим пальцем по краю. Шероховатая текстура бумаги отозвалась в нервах. Вскрыв его одним коротким движением, он вытряхнул содержимое в ладонь. Это была брошь «Le Rosier» — изящная роза, в центре которой была скрытая камера. Вещь Энни. Воздух в комнате резко просел, и близнецы замерли, мысленно готовя план побега.       — Значит, — негромко произнёс он, больше себе, чем им, — он решил, что может играть моими вещами.       Сайлас вынул небольшой флеш-накопитель и подключил к ноутбуку. Экран сначала был чёрным, а потом тёплый свет лампы выхватил лицо Ноктюрна:       — У кинжала трещина на рукояти. При первом же нормальном ударе разойдётся. Миллион двести за декорацию — впечатляет.       Экран погас. Тишина в комнате стала плотной, почти физически ощутимой. Люк и Киран сделали вдох, боясь даже дышать, и они готовы были поклясться, что у Сайласа дёрнулся глаз.       — Шут, — произнёс он почти лениво, возвращая себе превосходство, как будто Ноктюрн просто надоедливая блоха, с которой он разберётся потом. — С дешёвым реквизитом.       Он небрежно покрутил брошь между пальцами, но его движения стали иными. Он ловил подушечками пальцев холодный металл, который ещё недавно касался ткани на её груди. С виду он казался спокойным, но внутри закипало раздражение, смешанное с чем-то первобытным, собственническим. Его бесила не насмешка этого идиота. Его бесило, что Энни позволила кому-то подойти так близко, чтобы сорвать этот крохотный предмет с её одежды. Значит они имели весьма продолжительную беседу, пока он не видел. И наверняка занимательную.       Ну, конечно. Слишком похожи, чтобы не понять друг друга с полуслова.       Ненадолго.       Сайлас достал телефон из кармана и быстро нашёл нужный контакт. И когда на том конце ответили, его голос был мягким. Почти нежным.       Почти.       — Энни, надеюсь ты не занята, — он продолжал разглядывать брошь, поднеся её чуть ближе к лицу. Свет лампы мягко касался металла, переливался на лепестках, углубляя тени между ними. — Что у нас с информацией, которую ты так старательно собирала? Она будет готова к завтрашнему вечеру?       Он резко перевёл взгляд на близнецов, и они буквально сбежали, боясь попасть под раздачу. Сайлас услышал её вдох.       — А что, дедлайн внезапно стал срочным? — спросила она. — Или у тебя появились причины уточнить именно сейчас?       — Не срочным. А… внезапно более увлекательным.       — О, знакомая интонация. Обычно после неё ты подходишь ближе и начинаешь искать правду не словами. Но сегодня придётся поговорить.       Её голос был слишком ровным. Неправильным для той, кто облажалась.       «Поговорить. Я бы с удовольствием снова посмотрел на то, сколько в тебе останется сарказма… через пару секунд в моих руках».       Конечно. Пока он не рядом, она может позволить себе эту иллюзию контроля. К чёрту слова. Он бы предпочёл вариант, где её уверенность меняется на что-то более… податливое. Будь она здесь, он бы напомнил ей о дисциплине, заставил бы забыть о своей мнимой независимости, и он бы сделал это максимально доходчиво. Он бы лишил её слов, оставив только реакции, которые он сам захочет из неё извлечь.       Сайлас аккуратно положил брошь на стол и принялся выстукивать ритм по подлокотнику, слушая её едва заметное дыхание в динамике. Намеренно держа паузу, заставляя её кожу покрываться мурашками. Тишина давит сильнее слов. Он прекрасно знал этот сценарий. Люди начинают оправдываться, путаться, искать безопасные формулировки. Но с ней появлялось ощущение, что всё пойдёт не так.       — Хорошо, я слушаю.       — Я собрала информацию, — спокойно ответила Энни. — Просто часть её… решила сменить владельца раньше времени.       Пальцы Сайласа на секунду замерли в воздухе, и медленно обхватили подлокотник кресла, словно тот мог заменить кое-чью тонкую шею с бьющимся пульсом.       — Вот как, — мягко произнёс он. — И ты, конечно, ни при чем.       — Зависит от того, что считать «при чем». Я работала. И, видимо, оказалась в интересной компании.       — Это я уже понял. — Он наклонил голову, разглядывая брошь на столе. — Компания… с характером?       — Скажем так: кто-то решил, что может позволить себе больше, чем остальные.       — И ты позволила?       — Я не успела запретить, — отрезала она.       Сайлас представил, как она сейчас выглядит: упрямо поджатые губы, вздёрнутый подбородок.       — Он не из тех, кто берёт случайно. Значит, ты дала повод.       — Значит, ты уже знаешь, о ком речь.       Сайлас прикрыл глаза на мгновение. Прокололся, а она, конечно же, подловила. Уже в который раз. Идея о порке снова вернулась, но уже более отчетливая, горячая. Всего пара шлепков, чтобы этот ровный тон сорвался на стон.       — Знаю. И всё же ты говоришь об этом так спокойно… — его голос смягчился, стал почти задумчивым. — как будто это не ошибка. Мало того, что тебя водили за нос полвечера, так ещё и брошь украли.       Энни шумно выдохнула.       Он снова коснулся броши, и его пальцы замерли на игле, проверяя её остроту.       — Ну что я могу сказать… у него явно богатый опыт в том, чтобы снимать с людей что-то лишнее. Похоже, у него рефлекс на блестящее. Я учту, что в следующий раз рядом может оказаться ещё одна сорока.       — Ещё одна? Мне стоит уточнить, кто был первой?       — Ты правда думаешь, что я могла начать не с тебя? С таким количеством «сокровищ» первое место у тебя никто не отберёт.       — Получается я всё-таки лидер, — лениво произнёс он. — Значит, репутация работает.       — Она не может не работать, когда половина города знает, что, если что-то старое, пыльное и блестящее пропало, искать нужно у тебя.       — Варвар, — констатировал он. Взгляд, только что обещавший расправу, стал задумчивым. Он положил ногу на ногу и подпёр голову рукой. — Ты называешь антиквариат пылью, потому что не понимаешь, на что смотришь. Это упущение. И я, пожалуй, возьму его на себя. Начнём с чего-нибудь классического.       — Классического? — удивилась Энни. — Ты уверен, что это будет урок, а не наказание?       — Я постараюсь тебя не травмировать, — лениво ответил Сайлас. — По крайней мере, не сразу.       Она замолчала, обдумывая его фразу. И когда, Энни наконец заговорила, её голос звучал ниже, тише и с лёгким вызовом:       — А ты готов к тому, что всё может пойти не по твоему плану?       — Ты сейчас пытаешься меня предупредить или заинтриговать? Потому что работает второе.       — Интриговать. Хотя… ты уже знаешь, чем это может обернуться для тебя.       Он прикрыл глаза на секунду. Образ сам всплыл слишком чётко и уже не как чужое желание, а как что-то, что он почти попробовал на вкус. Она, пристегивающая его к изголовью. Холод металла на запястьях, тяжесть наручников, её ладони на его груди, изучающие каждый участок его тела, и торжествующий, почти безумный взгляд сверху вниз. Она хотела видеть его поверженным, подчинённым. Сайлас почувствовал, как по венам разливается густой жар предвкушения. Его не пугала эта картина. Напротив, она будоражила его инстинкты, но совсем не так, как она рассчитывала.       Он представил, как позволит ей защелкнуть замки, и даст мгновение победы… только чтобы потом напомнить: даже связанный, он владеет её разумом больше, чем она своими руками. Чтобы от её ироничности и дерзости не осталось ничего, кроме сбитого дыхания под его пальцами.       Сайлас облизнул губы, пробуя эту фантазию на вкус и усмехнулся.       — Любопытно. Но ты серьёзно недооцениваешь последствия. Будь осторожна со своими желаниями. Я умею их… менять.       — Тогда, возможно, тебе не стоит этого делать. Вдруг мне понравится. Не все версии исхода хуже.       Внутри него натянулась струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Она не тратит время на кокетливое бегство, а дразнит зверя, уверенная в том, что знает длину его цепи.       — Ты предоставляешь слишком много вариантов, — ответил Сайлас, словно смаковал каждый из возможных и их исход: от собственного подчинения, чтобы прочувствовать её дерзость кожей до тех вариантов, где она лежит под ним, лицом в подушку. — И ни один из них тебе не мешает. Это проблема… становится трудно решить, с какого начать.       — Интересно, — протянула Энни и в её голосе послышался вызов? Дерзость? Нет, что-то сладко-тягучее, подразнивающее. — А в классике ты придерживаешься одного жанра или… любишь разнообразие?       Короткая вспышка чистого, концентрированного желания, заставила его тело чуть дёрнутся в порыве сорваться с места, бросить телефон и влететь в машину, чтобы через тридцать минут выбить эту невыносимую, сладкую спесь из её головы.       «Договоришься…» — подумал Сайлас, чувствуя, как сердце ускоряется в его груди и нагревается кожа. Но он продолжил сидеть в кресле. Он хотел, чтобы она провела эту ночь, гадая, какой именно «жанр» он выберет для неё. Пусть её богатое воображение не даст ей заснуть сегодня, раз так любит играть.       — Я не люблю скуку, она часто идёт рука об руку с предсказуемостью, — ответил Сайлас. Его взгляд снова приковала брошка «Le Rosier» на столе. Он медленно опустил указательный палец в самый центр серебристого цветка, где среди искусно вырезанных лепестков прятался темный зрачок камеры. Он плавно повел подушечкой пальца по кругу. Металл был холодным, но в воображении Сайласа он пульсировал теплом её тела. Он нажал чуть сильнее, заставляя края бутона розы едва заметно впиться в кожу, и это давление отозвалось внизу живота тягучей волной. — Поэтому для тебя я подберу индивидуальную программу. Смешение стилей. От глубокого погружения до очень резких финалов.       Он услышал, как она судорожно втянула воздух. Энни замолчала на пару мгновений.       — Индивидуальную… программу? — с осторожностью в голосе переспросила она. — Звучит… амбициозно, — она запнулась и сдавленно кашлянула. — Я подумаю, стоит ли соглашаться на такой… эксперимент.       Сайлас коварно улыбнулся.       — Подумай, — мягко разрешил он, не прекращая своих неспешных движений по изгибам броши и вновь надавил на самую середину, ставя точку. — Брошку я отправлю завтра. В следующий раз не позволяй отвлекать себя настолько, чтобы забывать, что именно у тебя в руках. Даже если рядом окажется кто-то, кто по-твоему мнению, достоин аплодисментов.       Он сбросил вызов и откинулся на спинку кресла. Теперь, где бы она ни находилась, её воображение будет работать на него. Она будет представлять это всю ночь напролёт.       Сайлас прикрыл глаза. Телефон в руке холодил ладонь. Он думал о том, что сейчас делает Энни. Жадно вдыхает воздух, пытаясь унять быстрое сердцебиение? Или, наоборот, замерла, кусая губы, и перед её глазами встают те самые «резкие финалы», которые он пообещал?       Эта мысль принесла злое удовлетворение, но оно тут же сгорело в яркой вспышке собственного желания. Перед глазами предстала она с чуть вздёрнутом подбородком и иронией в зелёных глазах. Он бы не взял её сразу. Это было бы слишком просто.       Сначала, он бы приблизился, войдя в её личное пространство, сократил дистанцию до того критического минимума, когда чужое тепло начинает обжигать. Заставив её напрячься, чтобы шестерёнки в её голове быстро закрутились в попытке предугадать его следующее действие, а ирония в глазах растворилась в напряжении. Ведь это был самый сладкий, самый вкусный момент. И когда её путь отступления был бы отрезан им самим, он бы прикоснулся к её шее.       Он плавно сжал в руке подлокотник кресла, словно он мог заменить её шею. Обивка была грубой в отличии от её нежной кожи, где под пальцами чувствовался её быстрый, неровный пульс. Большой палец властно лёг бы под её подбородком, заставляя голову приподняться и смотреть ему в глаза. Затем наклонился так близко, чтобы его дыхание коснулось её губ, но не поцеловал. Нет. Она должна ждать, должна сама изголодаться по этому касанию. Она должна потянуться, выдать себя сорванным вздохом, почти беззвучной просьбой.       Ему нравилось это ощущение, когда её дыхание сбивается, но она пытается сохранить лицо.       Его свободная рука спустилась бы ниже — медленным, тягучим движением, словно он изучает редкий и опасный экспонат. Её дерзость — это не просто слова или поведение. Это вызов, который хочется сломать. Медленно, уверенно, до тех пор, пока она не начнёт просить.       Пальцы коснулись бы верхней пуговицы её рубашки и неторопливо расстегнули. Одну. Вторую. Третью. Каждое движение было выверенным, почти терпеливым. И наградой за собственное терпение был бы её судорожный вдох, желание в глазах, прикушенная губа и попытка перехватить инициативу, которую он с удовольствием подавил бы.       Когда Сайлас сбросил звонок, Энни с недоумением убрала телефон от уха, и зависла. Она посмотрела на тёмный заблокированный экран, где отражалось её лицо.       — Индивидуальную… программу? — вновь произнесла она. — С глубоким погружением?       Она пару раз моргнула. Это обещание?       Нет. Он не говорил это всерьёз. Это же Сайлас, и на неё накатило разочарование, когда она представила, что это просто про классику, про дурацкие мюзиклы, балеты и спектакли.       Энни откинула голову на спинку дивана. Её кожа горела изнутри, внизу живота чувствовалось невыносимое, жаркое томление.       — Чёртов провокатор, — сказала она и недовольно простонала.       Всегда так. Фразы с подтекстом и в её теле начинает бушевать дикое, неистовое пламя, а воображение начинает сходить с ума, рисуя соблазнительные картины.       Она прикрыла глаза, позволяя хотя бы в фантазиях дать себе свободу действий. Сайлас наверняка бы всё делал как обычно. Сначала заполнил бы собой её личное пространство, заставляя почувствовать себя загнанной в угол, показывая кто именно владеет ситуацией. Энни вспомнила каждую свою дрожь, как замирало её дыхание, когда он так делал. И внутри неё всё напряглось.       Тело жаждало ощутить его близость.       Сайлас бы издевался над ней, растягивая каждую минуту. Он ведь любит так делать. Заставлять её ждать, упиваясь своей силой. Она бы позволила ему медлить. И его пальцы на её шее — этот властный жест под подбородком — должны были стать символом её капитуляции.       Кожа на шее вспыхнула, стоило только вспомнить все его прикосновения, и его пронзительный взгляд, которым он удерживал её. Она прикусила губу, чтобы не застонать от одного только воспоминания. По шее тут же пробежали щекотные, колючие мурашки прямо от того места, где обычно была его рука. И вниз-вниз к груди, заставляя соски затвердеть. Они бежали ниже, закручиваясь в спираль в животе, чтобы упасть раскалённым желанием ниже, заставив там всё вспыхнуть от неразрешенного возбуждения.       Она бы перехватила его запястье и сделала бы шаг вперёд, сокращая дистанцию до нуля, и толкнула бы его. Сильно, без предупреждения, прямо в грудь, заставляя его отступить к столу или повалиться на кожаный диван — не важно.       Ей хотелось увидеть его дезориентированным. Всего на секунду. Чтобы самой прижать его к поверхности и забрать поцелуй. Жёстко, требовательно, прикусывая его губы, и пробуя на вкус его ошеломление. Не потому что ей не терпелось — ей хотелось сломать его сценарий, его игру. Хотелось сделать так, чтобы он подстраивался, а не наоборот.       Она сжала пальцы, представляя в них гладкие пуговицы его дорогой рубашки. Энни бы расстегнула её наполовину. Скользнув под ткань рукой, она бы коснулась его кожи, погладила грудь, спускаясь к соску, не прерывая свой жёсткий, почти яростный, поцелуй. Чтобы услышать его сдавленный стон прямо в губы.       Она слегка приподняла левую ногу, представляя, её между ног Сайласа, фиксируя его на месте. Её рука потянулась бы к его ремню. Она бы расстегнула его ремень и пуговицу. В ушах почти отчётливо слышался звук расстегивающейся ширинки.       Его растрёпанный вид с наполовину расстегнутой рубашкой и брюками, припухшими от поцелуя губами и жадным взглядом — возбуждал сильнее, чем если бы он был просто голым. Просто потому что это с ним сделала она.       Энни позволила бы себе полюбоваться им, с жадностью впитывая в себя этот образ, чтобы впечатать в память навсегда. Она бы припала губами к его шее, оставляя яркий засос, как метка уличного вандала на безупречном музейном экспонате — дерзкая, жадная, оставленная с удовольствием: «Здесь была я». Затем спустилась бы поцелуем к его груди, оставила бы там тоже: «И здесь была я», и повторила с другой стороны. Чтобы на следующий день, смотря в зеркало, Сайлас помнил, и не смог бы отмахнуться.       По телу пробежала волна дрожи предвкушения, Энни облизнула пересохшие губы и сжав ноги, потёрла ими друг о друга, как будто таким образом могла унять невыносимое томление между ними. Она могла бы остановиться, перестать представлять, чтобы не мучить себя образами, которые, наверное, никогда не станут явью, но прислонившийся к столу, растрепанный Сайлас сводил с ума, и не хотел уходить из её головы. Он усмехнулся, смотря на неё в ожидании следующих действий. В его взгляде отчётливо читалось: «Ну же, удиви меня».       Но ей не хотелось удивлять. Потом, может быть. Ей хотелось забрать, взять, владеть.       Владеть каждым его вздохом, каждым стоном.       Сайлас постучал пальцами по подлокотнику, представляя какой могла бы быть её дерзость. Наверняка это было бы, что резкое, властное.       «Наивная…» — подумал он.       Он бы позволил ей эту вспышку триумфа. Ровно до того момента, пока она не расслабится, решив, что поводок теперь в её руке. Ему безумно это нравилось, и он ловил себя на том, что начинает ждать этих моментов — когда она заигрывается и на секунду забывает, с кем именно играет, становясь той, кого хотелось сломать и собрать заново.       Это вызывало дикий азарт. И возбуждало.       Он бы наказал её за эту дерзость. Одним резким, мощным движением перехватил бы инициативу, разворачивая лицом к столу и впечатывая в столешницу. И наклонился к самому уху, чувствуя, как её торжество сменяется на лёгкое сопротивление, потом на трепет, потом на полную покорность.       Его дыхание стало тяжелее, каждый сантиметр кожи стал чувствительным. Ворот рубашки стал давить и Сайлас расстегнул две пуговицы, брюки были слишком тесные. И даже воздух сейчас казался липким, вязким, слишком плотным.       Сайлас заставил бы её прочувствовать каждое мгновение этого падения. Он бы лишил её возможности видеть его лицо, оставив только ощущения: тепло его руки между её ног, холод дерева под ладонями и его голос, который диктовал правила. Каждым толчком, и подстёгивающими круговыми движениями пальцами, он выбивал бы из её головы любые мысли, оставив только нужные ему реакции. И каждый её вдох принадлежал ему.       — Пульс учащён. Дыхание нестабильно. Ты попал под воздействие собственной способности? — сказал Мефисто. — Иронично.       Сайлас резко открыл глаза. Фантазия растворилась в голове. И ворон невинно, как будто у механизма может быть подобная эмоция, добавил:       — Мне продолжать мониторинг… или это приватный эксперимент?       — Зафиксировал? — произнёс Сайлас и в голосе была небольшая хрипотца. — Удаляй.       — Отказ. Данные имеют стратегическую ценность.       Сайлас скользнул взглядом в сторону ворона.       — Обоснуй.       — Объект начинает часто влиять на твоё поведение, что становится нормой, а не отклонением. Игнорирование этого приведёт к ошибкам в расчётах.       — В каких ещё расчётах? Ты наблюдаешь за врагами, считываешь риски. Не меня.       — Противоречие зафиксировано: намерение есть, действие отсутствует. Фиксирую редкое явление: сам себе препятствие, — каркнул Мефисто и вылетел в приоткрытую дверь.       — Мефисто! — хлопнул по столу Сайлас.       Он недовольно фыркнул и развернул кресло в сторону окна, позади стола. Сайлас сложил руки на груди, глядя в приоткрытое между шторами окно. Чёртова женщина со своими увлекательными заманчивыми желаниями. Он думал, что превратит это в оружие против неё, а попал в ловушку сам. Сайлас раздражённо вздохнул, всё ещё чувствуя пульсацию под брюками.       Он чувствовал, как внутри него что-то меняется. Он больше не просто наблюдал за её реакциями со стороны кукловода. Он сам начал ждать её голоса. Он сам начал втягиваться в эту игру, где границы между «полезным активом» и «желанной женщиной» стирались.       Она должна оставаться голодной, чтобы до неё не дошло, что именно таким образом он держит её под контролем. Пока она будет тянуться, рисуя в голове откровенные фантазии — её бдительность по отношению к нему будет спать.       Но образ Энни — дерзкой, умной, считывающей его по мимолетным жестам, и в то же время такой мягкой и беззащитной в его объятиях несколько часов назад — не уходил.              Он остался в кресле. Но знал, что эта победа над собой — временная. Потому что манипулятор, который начинает сочувствовать своей цели, уже наполовину проиграл.