I can | I'm afraid

I really need somebody to call my own I wanna be somebody to someone Someone to you

Перидоты второй эры неприглядны. Задроты до мозга костей, трудоголики с вечно усталыми лицами и синяками под глазами, что так умело скрывает их визор с цветокоррекцией. Самоцветы сверху на них не смотрят — какое им дело до «офисного планктона», пока те выполняют свои задачи? Самоцветы снизу им ничуть не завидуют. Что им толку мечтать о должности техника при дворе Жёлтой? Никакие титулы и блага не заменят Аметистам простых дружеских посиделок в местном подобие бара. А Перидоты туда не суются — слишком заняты своими супер ответственными и невероятно важными задачами, что изо дня в день сменяются лишь новыми. Пери тяжко вздыхает, вновь устремляя взгляд к ночному июльскому небу. Что уж греха таить, каких-то жалких 3 месяца назад она была точно такой же. Долгое время жила одними лишь поручениями свыше, починкой вечно ломающихся межпространственных кораблей, да совершенствованием своих маленьких ботов в редкие свободные часы от работы. А теперь… Мда, кто бы мог подумать тогда, что её жизнь совершит такой невообразимый пируэт в воздухе. Перидот ухмыляется — Гранат наверняка знала. Она в целом слишком много знает для самоцвета. Поправка: для двух самоцветов, но даже так её дар слишком уж читерский и полезный, чтобы так глупо его растрачивать на защиту одной лишь Земли и Стивена. Пери раздражённо пинает прошлогодний жёлудь, притаившийся сквозь складок черепицы. Ей она ничего не говорит… Сколько бы Перидот не упрашивала, сколько бы не приводила в пример расчеты и не рвала на себе волосы, Гранат оставалась непреклонна. — Время покажет, —говорила она, — Не надо его торопить. Всхлип. Тихий, практически незаметный. Его вряд ли вообще можно различить за стрекотанием цикад. Но Пери слышит. Инстинктивно дёргается, неловко ведёт плечами, устремляя взгляд вниз. С губ невольно слетает: «Чёрт, неужели опять...?», а секундой позже она уже несётся к лестнице, в спешке шумно барабаня ногами по крыши, словно первые капли дождя, предвещающие грозу.

***

Перидот умеет слушать. Даже когда Ляпис с ней и вовсе не хочет разговаривать, даже когда трясётся всем телом от очередного потока слёз, будя её среди ночи, Перидот не говорит ни слова. Не ругает, не спрашивает, а просто находится рядом. Обнимает, что-то тихо шепча в ключицу, и гладит, гладит, гладит, пока плечи под пальцами наконец не перестают вздрагивать, а хриплый голос в ночи не роняет тихое: «Спасибо тебе… Пери…» Перидот умеет считать. Мягко, вполголоса, аккуратно перебирая торчащие во все стороны синие пряди. Хоть все звёзды на небе, хоть до самого утра и первых лучей солнца, сжигающего в своем свете все ночные кошмары. Если только ей от этого будет спокойней. Перидот умеет ждать. Долго, терпеливо, сколько бы времени это не занимало. Ляпис спит рядом. Всё так же напряжённо, временами вздрагивая взмокшей от пота спиной, громко вздыхая и, кажется, будто пытаясь от чего-то убежать. Или кого-то. Пери не смеет будить её. Как бы сердце не разрывало на части. Всё, что она себе позволяет, лишь осторожно прикрыть лазурную кожу слетевшим во сне пледом и легонько, будто боясь потревожить, начать выводить звёзды сквозь флис по хрупкой спине. Тихо-тихо, немного смущаясь и невольно коря себя за иррациональность, она непременно шепнёт: «Сквозь сон и морок, осветите ей путь, отгоните кошмары, расщепив их на атомы». Перидот никуда не уйдет. Так и будет лежать рядом, глупо улыбаясь изящным синим лопаткам, да передумывая в голове все мысли по четвертому/десятому кругу. И пускай иногда это немного скучно, но Пери не может себе позволить покинуть её. Уж точно не тогда, когда в ней так нуждаются. И хоть Ляпис никогда этого не признает, но вздох облегчения и робкая, такая редкая улыбка на её заспанном лице будут стоить каждой минуты ожидания. Перидот умеет защищать. И плевать, что пока только от призраков прошлого — она быстро учится. Недавняшняя победа над Яшмой тому подтверждение. Пусть теперь только попробует показать нос из пузыря — Пери её мигом отправит обратно, а если потребуется, то запульнет на ракете в далёкий космос, лишь бы только Ляпис перестала болезненно дёргаться при упоминании слияний. Перидот умеет молчать. Даже когда Ляпис, отвернувшись к стене, сквозь зубы шипит: «Ненавижу! Отвали от меня!», — Пери не уходит. Стоит на пороге, сжимая в руках чашку с остывающим чаем, и ждёт. Ждёт, пока хрупкие плечи не перестанут дрожать, пока сжатые кулаки не ослабнут, пока в темноте не раздастся сдавленное: «Ладно… заходи». Перидот умеет прощать. Даже когда Ляпис, в приступе ярости, швыряет в неё подушку, даже когда её голос становится лезвием, а слова осколками стекла. Пери просто стоит, принимая удар, и ждёт, пока буря не утихнет. А потом подбирает раскиданных по всему амбару мип-морпов, отряхивает их и ставит на прежнее место. «Всё в порядке. Их можно починить. И тебя тоже…», — говорит она. И это не ложь. Потому что как бы Ляпис не отрицала, как бы не ненавидела себя со всем своим тёмным бэкграундом, со временем станет легче. Просто обязано стать. Единственное, что Перидот не умеет, это отпускать. Как бы она не старалась, как бы не трудилась выкинуть из головы и ванны все их совместные кусочки жизни, у неё ничего не выходит. Последняя сохранившаяся фотография жжёт пальцы похлеще раскалённых углей. На ней Ляпис впервые обнимает её. Просто так. Не потому что плохо, не потому что больно и страшно, а просто потому что ей так захотелось. Захотелось впервые быть рядом с Пери, дать надежду на нечто большое, на что-то, что у них могло получится… И, чёрт возьми, ей это очень хорошо удалось. Ляпис забралась слишком глубоко, затаилась где-то под рёбрами, прямиком у сердца. Вросла в её душу словно паразит, переплетя их судьбы в одну общую. На двоих. А потом безжалостно вырвала свою часть вместе с чужим хребтом.

***

Ляпис боится рассказывать. Это глупо, конечно, она и сама прекрасно понимает абсурдность мысли, но ей кажется, что стоит только произнести то, что гложет её душу, вслух, как в миг армия демонов, поселившихся в её больном, наглухо извращенном сознании, просочится через эту щель в реальный мир. Раньше ей было бы всё равно — пусть рвут всё живое на части, если им так угодно. Наполняют мир чернотой до краёв, уничтожая всё хорошее и плохое, что когда-либо существовала в нём — плевать. Да вот только сейчас… Ляпис сама не знает почему, а может боится признаться, но ей почему-то отчаянно не хотелось бы, чтобы сорвавшиеся с цепи церберы её внутренней боли причинили бы хоть малейший вред Перидот. И Стивену, конечно, тоже… Ляпис боится петь. Зачем? Если все её песни минорные, полные боли и какой-то незримой тоски. Родномирцы её не понимали, да и вряд ли бы поняли сейчас. «Зачем нагонять тоску, если и так работать тошно? Лучше спой марш или что-нибудь бодрое! Позитивное!» — скажут Кварцы, по-дружески хлопнув по плечу. Ляпис противно от них. Но не от Пери. Та никогда не заставляла её петь на заказ, а в редкие моменты, когда мелодия вырывалась из груди Ляпис, просто слушала. Тихонько, не говоря ни слова, словно всё так, как и должно быть. Ляпис боится доверять. Она привыкла к тому, что любые слова, брошенные в её сторону, рано или поздно оборачиваются лезвиями. Даже самые невинные фразы, даже шутки — всё это может в любой момент стать оружием против неё. Поэтому она молчит. Поэтому она сжимает зубы, когда Перидот смотрит на неё с этой... с этой глупой теплотой в глазах. «Она не понимает. Не может понять. И если поймёт — отвернётся», — шепчет ей разум. Но Перидот почему-то не отворачивается. Даже когда Ляпис огрызается, даже когда отталкивает её, даже когда всем своим видом кричит: «Уйди, уйди, уйди, я опасна!» — Пери остаётся. И это пугает больше всего. Ляпис боится смеяться. Искренне, по-настоящему. Кажется, стоит только позволить улыбке коснуться её тонких искусанных губ, как сразу же случиться что-то плохое. Обязательно. Бесповоротно. Будто назло. Но Пери, глупая, маленькая Пери, почему-то отчаянно хочет увидеть её улыбающуюся. Каждый раз, изо дня в день она настойчиво ищет способ, любой, пусть даже самый крошечный повод порадовать Лазурит, словно её улыбка, в правду, в силах что-то исправить. И Ляпис, порой, почему-то отчаянно хочется в это верить. Ляпис боится спать. Потому что сон — это ад. Там, за закрытыми веками, её ждут тени прошлого, шепчущие голоса, и руки, которые хватают, бьют, калечат и, чёрт возьми, тянут, тянут, тянут на себя, пока из глотки не вырвется последний отчаянный вздох. В них нет ни надежды, ни спасения. Только бесконечный цикл одних и тех же кошмаров, которым, кажется, нет ни конца, ни края. Но всё же... Иногда, совсем редко, сквозь этот ад пробивается что-то тёплое. Чьи-то пальцы, осторожно распутывающие её живущие своей жизнью волосы. Чей-то голос, бормочущий что-то успокаивающее, несмотря на то, что Ляпис вряд ли слышит. Чьё-то присутствие, которое, кажется, даже во тьме готово сказать: «Я здесь. Я до конца. Я никуда не денусь». Ляпис боится надеяться. Потому что надежда — это самое опасное, что вообще может быть. Надежда — это когда ты уже почти веришь, что боль когда-нибудь закончится. Что кто-то действительно сможет выдержать тебя целиком, не только острые углы, но и все эти жуткие, гниющие изнутри осколки. Но почему-то, когда Перидот берёт её за руку, не ожидая ничего взамен, когда Стивен улыбается ей так, словно она не ошибка, когда в груди вдруг становится чуть-чуть легче дышать, ей отчаянно хочется плюнуть всем своим страхам в лицо и всё же попробовать...

***

Там, у себя в Родном мире, Лазуриты беспристрастные убийцы. Столько существ полегло от их рук, Ляпис и не сосчитать. Но жалеет она лишь об одной смерти. Не намеренной, но, к сожалению, закономерной. Сердце Перидот она убила сама. Без всякого приказа сверху, без гнева и тени сомнения, без ярости и жгучего страха. Это даже не было вынужденной мерой, в попытке выбрать меньше из зол. Нет, тогда она полностью осознавала все свои действия, и всё равно сделала это, разбив сердце маленькой глупой Перидот, потому что по сравнению с ней, оказалась слишком слаба.