Вопросы

Я знаю причины войны и распада,

Почему так не хочется, когда очень надо.

Знаю причины парадов и причины агоний...

Причины самоубийств и причины поллюций...

Причины быть где-то должным, а где-то очень жестоким,

Причины веществ, находящихся в твоем кровостоке,

Причины носить оружие или быть безоружным.

Назови мне причину,

Назови мне причину, зачем нам все это нужно?

(«Я знаю причины»

Кирилл Устинов)

***

– Почему? – он не говорит, хрипит. Какаши резко поворачивает голову, смотрит своим глазом и его, вечно красным, будто истекающим кровью, отражая его естество. У Какаши всегда было всё. Восхищение, любовь, уважение, сила. У Какаши была гениальность, высокомерие, чужие улыбки, любопытные взгляды. Какаши получил всё, даже его чёртов глаз, его силу. Но Какаши недоволен, он перестал бороться, даже с гостем, иногда навещающим его. Он стоит у раковины, смотрит на себя, давится всхлипами и слезами. Почему? Почему ему мало? Мало любви, внимания, сочувствия? Почему он требует ещё и ещё? Чёрная фигура сидит на подоконнике в квартире Хатаке, она не знает, как себя назвать, если бы Какаши увидел её без маски, назвал бы "Обито". Обито смотрит не моргая, хищно, кипя от ненависти, дёргая жевалками. Ударить бы его, выбить все зубы, сломать нос, но Какаши и здесь будет мало. Ему всегда мало, он недостойный кусок дерьма. В груди сжимается, он подавляет кашель, злоба убивает. Учиха ставит локти на колени, сплетает кисти в замок. Мерзкая лампочка над Хатаке трещит и светит мертво, как будто всё в ванной – плесень. Обито ждёт ответов. – Ты говоришь? – Хатаке смотрит на него удивлённо, как на человека, на гостя, не вторженца. Обито медленно кивает, всё ещё прячет ненависть за сплетёнными пальцами. Какаши скоро шестнадцать, почему этот ублюдок вредит себе, рыдает по ночам, трясётся, просит смерти? У него есть всё, его жизнь, его лицо, что ему, блять, ещё надо? – Ублюдок, – Обито хрипло цедит сквозь зубы. – Почему я вижу твоё желание сдохнуть? Кашель не прорывается наружу, но Учиха чувствует свою кровь, стекающую из носа, впитывающуюся в ворот его водолазки. – Потому что ты смотришь, - Какаши легко бросает слова, ему плевать. Почему ему плевать на грёбанного нукенина в его квартире?! – Почему тебе умирать? – Не справляюсь. Учиха хрипло смеётся, давится кашлем. Какаши не может так больше жить! Идеальный, любимый всем миром Какаши! Живой, здоровый, целый! – Что смешного? – Ты.

*

– И зачем? Какаши забавно вздрагивает, дёргается, кусок мыла выпрыгивает из его рук. Два его глаза, свой и чужой, смотрят с шоком. Обито заставил себя снова заговорить, ему надоело бесконечно наблюдать, как этот идиот всё моет и моет руки, шмыгая носом. Учиха уже успел подойти к его кухонному столу, сесть на него, повесив плащ на спинку стула. Лето, стоит страшная духота, Обито теперь всего лишь в майке и легчайших штанах, дышит чуть громче, Хатаке обращает внимание лишь когда его спрашивают, держит кисти в раковине. Мыло падает недалеко от Обито, скользит по столу и летит на пол. – Что зачем? – он встряхивает руками. Не используя шаринган, Обито всё равно замечает кровавые мозоли на бледных кистях. Они не вызывают отвращения. Какаши закрывает кухонный кран, полностью разворачивается, присаживаясь на мокрую тумбу, копируя пришедшего незнакомца. Подсознательно, блять, копируя не своим глазом. – Час руки моешь? – Обито держится ровно, Хатаке морщится, тихо отвечает: – Ты же знаешь, что я другоубийца? – он смотрит на правую ладонь. Ладонь, которую Обито должен был ему оторвать. – Допустим, – вместо гнева – сухость, он уже чувствует привкус гнилого землистого железа: злиться дальше не стоит. – Я хочу смыть её кровь, – Хатаке вглядывается в него резко, прямо в душу, Учиха не дёргается, не ёжится, продолжает играть холодный монолит, но, если бы кто-то увидел его лицо – заметил приподнятую бровь. – Мило, – вместо брови ему приходится говорить. – Смываешь чужую кровь своей? – Тебе не понять, – Какаши снова прячет глаза в полу, между щелями деревянных досок. Жалкий, противный. – Думаешь? – он повторяет ту же чуть презрительную интонацию. – Ты убивал друзей? – Хатаке устал, он больше не дёргает своей шеей, просто поднимает на него пустые зрачки. – Сэнсей считается? – он хмыкает, следит за чужими эмоциями, но получает лишь приподнятые брови и тихий вопрос: – Жалеешь? – Нет.

*

– Какого... Какаши моргает, лениво поднимает на него взгляд, перед этим очертив им всю плитку в ванной. Обито даже не знает, как бы продолжить вопрос, просто смотрит на развалившегося Хатаке. Одетого, сидящего на полу душевой, с мокрыми волосами, на которые всё ещё капает вода из лейки, с утюгом рядом и с сигаретой, которую он прикурил о горячую поверхность прибора для глажки белья. – Спешил, – коротко отвечают ему, кашляют от глубокой затяжки. Обито хмыкает, садится перед ним на корточки, язвит: – Заметно. Хатаке медленно моргает, смотрит на него как на муху, выдыхает противный табачный дым. Вокруг мокрые тряпки, слив душевой забился, вода перелилась через небольшое ограждение и начала творить потоп, хозяин квартиры даже не удосужился закрыть дверцу кабинки. От утюга начинает идти дым, Учиха не беспокоится – уже выдернул шнур из розетки. – Ты пьян? – решается спросить, наклоняя голову в бок. На четвёртый раз из горла перестают вырываться хрипы, кашель не поджидает за углом вместе с металлическим привкусом. Обито наконец получает возможность использовать низкий баритон рядом с этим ублюдком. – Мне это не нужно, – Какаши хмыкает, он расслаблен, скатывается всё ниже и ниже, смотрит так спокойно, будто перед ним не знакомый-незнакомец, а долгожданная смерть. – Я могу быть просто довольным? – Быть не может, – он перестаёт мучить усталые конечности, что ноют после недель без сна – садится, колени не выпрямляет, укладывает на них предплечья, ладони сцепляя друг с другом. Игривый наклон головы и можно завершить. – Ты плохо меня знаешь, – он слышит чужое цоканье, довольное, насмехающееся цоканье. Грудь на секунду простреливает боль, гортань дёргается. Обито сдерживает кашель, цокает в ответ, но будто ворчащий на ребёнка взрослый: – Получше твоих друзей. – Они мертвы, – эмоций в его голосе нет, Какаши снова затягивается, Учиха следит за его еле видной родинкой. Он ни у кого не видел такую. – Из-за меня. – Не заливай, – Обито беззлобно смеётся, чуть закидывая голову назад. – Много тебе чести. – Откуда знаешь? – Хатаке щурится в его чужом глазу наконец появляется лёгкий отблеск чего-то живого. Обито злорадно облизывает свои остывшие холодные губы. – Я много что знаю, – сладко-елейно произносит. – А теперь иди спать, маленьким пиздарикам давно пора. Учиха поднимается на ноги, делает шаг вперёд и протягивает Какаши руку. Это глупо, но отдёрнуть её будет ещё глупей, остаётся только ждать. Седая мымра выкидывает сигарету в лужу грязной воды, разглядывает его маску и хватается за кисть, поднимаясь на дрожащие ноги. – Ты не доволен, – поздно осознаёт Обито, но и не знает, что заставило Какаши прийти в ванну. – Идиот, – Хатаке почти шепчет, полностью опираясь на незнакомца. – Не буди меня в следующий раз.

*

– И как? Он смотрит на Какаши, что стоит с еле приоткрытыми глазами, выливая кофе из турки мимо грязнейшей чашки. Копирующий ниндзя легко шатается из стороны в сторону, ноги его почти трясутся. Услышав чужой голос, Хатаке резко дёргается, турка из одной руки летит к потолку, оставляя на поверхности вмятину, и благоразумно покидает квартиру через окно. Чашка просто падает на пол, треском объявляя о своей смерти, пока Какаши напоминает испуганного кота, что акробатическим кульбитом запрыгнул на кухонную тумбу, забившись к стене и микроволновке сбоку. Обито позволят себе издать короткое «м?», опираясь копчиком на любимый стол. Прошло почти полгода с его первого вопроса. Учиха за это время успел принести Хатаке нормальный чай, пару раз вымыть его посуду, отправить пропахшую потом футболку в стирку, сменить постельное бельё. Какаши из-за этих махинаций начал его выслеживать, а Учиха гулял за его спиной по его же логову. – Я же говорил не будить меня, – Хатаке шипит, всё ещё изображая кота, прячась за собственными согнутыми предплечьями. – Так ты спал, – тянет Обито, сдерживая смешок. – Копирующий лунатик. – Тц, – Какаши выпрямляет руки, локти ставит на собственные колени, поднимает глаза к верху кухонной гарнитуры. – Просто пить захотелось. – Кофе? – он почти смеётся. – Во сне? – Сегодня двенадцатое? – Обито кивает на вопрос. – Я уснул вечером десятого. – Долго. – Бывало и дольше. Обито позволяет себе хмыкнуть. Какаши уже шестнадцать, прошло полтора года, как Обито вдруг решил видеть его грустную мордашку. Она расслабляет, выбивает из головы тысячи планов и ещё столько же, если хотя бы один не сработает. После этой квартирки ему наконец хочется спать. Но Учиха приходит не часто, может раза два в месяц, иногда пугает этого ебаришку посреди миссии, резко появляясь в самых причудливых местах – это забавляет. За это время он не обратил внимание на чужой нелогичный график сна, что у обычного человека вызвал бы порог сердца, а у шиноби – нарушенную циркуляцию чакры. – Думалось, ты только по бессонницам, – наконец произносит Обито с лёгкой серьёзностью. – Больше по ним, – Хатаке прикрывает глаза, вдруг зевает. – Уходи, мне нужно ещё поспать. – Куда уж больше, – хмыкает. – Не зна-аю... Длинный зевок растягивает фразу, а через секунду Какаши опускает голову, наклоняет её в бок, виском касаясь собственного плеча и засыпая. Натурально засыпая. Обито щёлкает пару раз у его лица, но это – абсолютно бессмысленно.

*

– Где? Обито спрашивает резко, сжимая чью-то голову в кулаке так, что черепушка благоразумно взрывается. Ужасно бесит, до сломанных зубов прокатывается гнев внутри, напоминая стихийное бедствие. Деревянные шипы врастают обратно, он до хруста наклоняет голову в бок, не желая повторять вопроса. Какаши кашляет кровью, хрипло бормочет: – Пошёл нахуй. Учиха узнал о происходящем из-за бельм, пожирающих правый глаз, он прикрыл веки, надеясь, что всё закончится, но на обратной стороне его ждало сражение. Какаши пообещал прикрыть отступление, раненый Какаши. Учиха сам не понял, как оказался посреди чужого сражения, убивая чужих противников. – Или ты скажешь мне, или я брошу тебя в Конохе, – цедит он сквозь зубы, медленно подходя к дереву, благодаря которому Хатаке ещё не сполз на землю. Чужое молчание бесит ещё сильнее, он откидывает труп, поворачивает голову в сторону пути, который так охранял Какаши. Где-то там лагерь АНБУ, где-то чужие царапины обрабатывает врач шиноби. – Я убью твой чёртов отряд и сам тебя забинтую, – Обито ощущает как начинает практически рычать, отряхивая перчатку он крови. – Удачи, – Какаши хрипло смеётся в ответ. Бесит! Учиха разворачивается и медленным шагом направляется в нужную сторону, руки давно чешутся перебить большинство глупых, мерзких коллег Хатаке в этой Шобла-Ёбле... – Постой, – он слышит чужой голос, выполняет просьбу, но не оглядывается. – Зачем ты приходишь? – Тебя это волнует? – Обито хмыкает, чувствует, как лава перестаёт бежать по внутренностям. Глупец, он может умереть, но зачем-то задаёт тупые вопросы. – Тебя бы такое не волновало? – вопрос на вопрос, что ж, Учиха готов продолжить данную игру. – Возможно, – тянет, приятное тепло разливается на душе, когда Какаши начинает тихо кашлять. – Сам как думаешь? – Ты мой фанат? – Хатаке смеётся сквозь кашель. – Боже, я даже не знаю, как тебя зовут, а ты приходишь и приходишь. – Интересное предположение, – Обито облизывает сухие холодные губы, а затем снова делает шаг. – Они придут за мной, – чужие слова заставляют улыбнутся, развернутся, наклоняя голову в бок. – Что ж, подождём, – но он не ждёт, идёт дальше, глазом чувствуя чужую мигрень и тревогу. Какаши забавный, когда лжёт. За ним и правда приходят, только приводит их не совесть, а Учиха, забравший свиток, ради которого и затеялось это мракобесие. Бесполезную вещичку он скидывает около этого глупца, прежде чем вернутся к более важным делам, старательно забывая чужой вопрос.

*

– И смысл? Солнце давно закатилось за горизонт, уже смылись его алые следы, пришли звёзды. Мёрзло, на улице мёрзло, у Хатаке мёрзло, Обито шевелит пальцами, спрятанными в перчатки, на душе тоже оказывается мёрзло. Какаши на него внимания не обращает, может снова спит, распивая вторую бутылку сакэ? А может просто не ощущает присутствия, ведь Учиха так и не решил стать осязаемым. Ему не хочется мешать холодному воздуху, что треплет чужие поседевшие волосы. Обито наклоняет голову в бок, когда же Какаши успел поседеть? Воняет алкоголем, дымом, тоской, он всё ждёт. Хатаке роняет пустую бутылку, окончательно разваливается, Учиха решается повторить вопрос, но его хрипло опережают: – Заснуть, – его голос заранее предупреждает о перегаре, но кто его послушает? – Снотворные? - он хмурится под маской. – Берут только смертельные дозы, - Хатаке хмыкает. – У меня иммунитет от чрезмерного употребления. – И что? Засыпаешь? – Нет... Вздох вырывается из глотки. Какаши не умеет искать лёгких путей, всё у него через поехавшую креативность, сначала тупо, затем гениально. Обито надеется, на его гениальность, ему противно лезть всё дальше и дальше в чужую жизнь, противно следить, нянчиться, будто Хатаке сам не может ухаживать за собой. Однако он поднимается, делает несколько шагов и протягивает пьянице руку, спокойно начиная глупый спор: – Тебе нужно в душ. – Сам знаю. – Не заставляй тебе помогать. – Это твой выбор. Не его, не он выбрал напиваться, страдать в одиночестве, у него огромное количество иных забот, но он здесь. Учиха раздражённо ждёт, щелкает желваками, сжимает другую руку до треская чёрной кожи. Никто не бесит его так, как убийца Рин, никто не заставляет подавлять раздражение, ощущать, что из-за рта скоро польётся лава без каких-либо печатей. – Не будь таким жалким, – Обито наклоняется вперёд, перекидывает чужую руку через шею, спокойно ставя пьяницу на ноги и различая упрямое бормотание: – Буду. Какаши начинает тошнить, благо уже в ванной. Учиха толкает его к туалету, матерится, идёт к душевой – настраивать температуру воды. Бесит лишь сильнее, поднимается к горлу, проносится по венам, так что руки его становятся живыми и тёплыми, одна – потому что живая, другая – хуй пойми из-за чего. Пахнет отвратительно: рвотой, кровью, пóтом и плесенью – как в мелких борделях, в которые ему не посчастливилось заглянуть. Он не может не продолжать ругаться: – Ахуенный Какаши Хатаке, гений своего поколения! Копирующий ниндзя, сильнейший в Конохе – пьяница и самоубийца! – Приятно слышать, что считаешь меня ахуенным – Обито дёргается, оборачивается. Великий шиноби полу лежит, обнимая единственную опору вокруг – туалет. Омерзительный, почти бессознательный, с остатками блевоты на губах. Учиха сглатывает вязкую слюну, сжимает и разжимает ладони, в голове становится также туманно, как и в чужих глазах. Злит, до боли в груди злит, он снова поднимает Какаши за плечо и волочит в душ, практически кидая в стену. В ванной он не остаётся, решает убрать следы чужого ничтожества, в надежде, что боль пройдёт, забрав с собой тремор. Руки давно не трясло, возможно, с момента его возвращения из иллюзии Мадары. Обито ёжится, подёргивает плечами, делает глубокий вдох, отгоняя воспоминание подальше. Когда начнётся вечная ночь, он вычеркнет весь ад из своей жизни, он сделает правильный выбор и вернётся домой. А сейчас остается лишь сжать подоконник голыми руками, надеясь впустить в них всё больше заноз забытья. – Всё нормально? Он резко оборачивается, отшатывается, ощутив, как вонзается нож в грудь, только никакого ножа нет. Опирается копчиком на деревянную поверхность, сжимает её руками, продолжает дышать, но шумно, надрывно. Нужно что-то сказать, но на губы не размыкаются. Какаши стоит, держась за дверной косяк, он смотрит неприятно сочувственно, как Обито должен смотреть на него. Больно. Грудь разъедает лишь сильнее, неужели кто-то может из-за него переживать? По лицу – от глаз до шеи – проскальзывают огненные полосы, Учиха заставляет себя не тянутся к маске, не пытаться понять, что с ним. Нужно просто сбежать. Однако родной глаз не подчиняется. Хатаке пытается сделать шаг и почти падает. Бесит, разъедает мышцы и бесит, почему этот идиот не пытается его убить? Почему он всё ещё смотрит на него, как на человека? Он заставляет метаться между харкающим кровью смехом и продолжением идиотского плача. – Что с твоей чакрой? - Хатаке становится до безобразия серьёзным, Обито видит сверкание собственного глаза. – Пошёл ты, - ему удаётся тихо захрипеть. Какаши в своих попытках похож на корову, что выкинули на паркет, выпил он куда больше. Обито вздыхает, позволяет себе сесть на пыльный пол, закинув к потолку голову и стараясь проглотить всё тухлую горькую кровь. Такие ничтожные, маленькие, раздавленные ответственностью и выборами ещё более детских версий себя. Сбежать бы, вырваться из этого круга, но крови всё больше и больше. Учиха расслаивается, потолков становится лишь больше. – Если ты болен, можешь не здесь умирать, – он слышит грустную попытку Какаши в юмор. – Я устал видеть трупы. Обито хмыкает, мысленно соглашается с ним, позволяя себе прикрыть глаза. Смерть здесь была бы интересным поворотом, да и от чего? От проблем с сердцем? От какого-то яда? А может внутри просто завёлся какой-то паразит. – Хотя, ты больше напоминаешь труп, – его снова вырывает голос Хатаке, заставляет хмыкнуть, умиляясь данному сравнению. – О ты ещё не сдох, – Обито начинает смеяться, струйка крови бежит по губам, но остальное удаётся благоразумно проглотить. – Рядом с тобой лучше не умирать, а то сгнию под кроватью, – смех не покидает глотку, несмотря на боль, он скатывается вниз по стене, пока не удаётся лечь, всё ещё сжимая ноги в коленях. Обито думает всего несколько секунд, чувствуя как слёзы вновь пробегают вниз, но уже по вискам. – Ты мне интересен, поэтому и прихожу. – Всё-таки фанат, – Какаши смеётся в ответ, совсем не бесит. В груди начинает щемить, а не только разрываться. – А ты хороший гость, посуду моешь, – он не перестаёт смеяться, вызывая всё более и более широкую улыбку, – только не готовь больше, продукты переводишь. – Я буду тренироваться. – Пошёл ты! После глубокого вдоха ощущения и правда становятся терпимыми, ему даже удаётся пошевелить руками. Обито концентрируется на собственном теле, вспоминая как вновь учился ходить, как развевал мелкую моторику. В ушах начинают стрекотать кузнечики, он снова морщится, превращает улыбку в тонкую напряжённую линию, боль в груди уходит на второй план. – О, ты можешь стоять, – чужой голос разрывает цикл шума, Учиха и правда обнаруживает себя на ногах. Он выдыхает, смотрит на лежачего, ощутив короткий приступ благодарности – мерзкое чувство. – Отлично, мне тоже надоело лежать, – с этими словами Какаши легко поднимается на дрожащие ноги. – Ты мог подняться? – за маской он приподнимает бровь, даже жалея, что данный трюк никто не увидит. – Я не знал, что с тобой делать, – Хатаке пожимает плечами, разворачивается и следует к кровати. – Ты идиот, – раздражённо бросает Учиха, хмурясь. – Ещё что-нибудь скажешь, – Какаши снова оказывается к нему лицом, садясь при этом на кровать, он выглядит ужасно самодовольно, почти как в детстве, облизывает сухие губы, прежде чем с ухмылкой продолжить – Обито? Обито стоит и смотрит на него, даже чуть наклоняет голову в бок, даже за маской его лицо выражает чистое недоумение, будто он знать не знает этого имени. Чужим голосом оно звучит ужасно неправильно, а ведь его когда-то так звали... Когда-то он был маленьким Обито, а затем его раздавило камнем и расхуярило, подобно тому, как Хатаке расхуярил грудную клетку Рин, Учиха так и не оторвал ему руку. Да и зачем? Это было слишком давно, может десяток лет назад, только не было этого десятка, для Какаши прошло всего три года. И всё же, убийцу Рин есть за что ненавидеть. – О-би-то, – наконец повторяет он по слогам, после длительной заминки, затем снова, уже быстрее. – Обито, – а после возвращает голову в нормальное положение, абсолютно искренне продолжая. – Так, я Обито? – Да, – Какаши кивает, но его хитрое лицо медленно меняется, становясь всё более и более натянутым, опустошённым. Обито смотрит на него, понимая всё меньше и меньше, если он хотел Обито, то тот прямо перед ним. – Получается, приятно познакомится? – Учиха подходит, лёгким жестом протягивая руку. – Я Обито... Какая у меня фамилия? – Забудь, – Хатаке буркает себе под нос, отворачивается, выглядя полностью уничтоженным, может стоило на него разозлится. Но сегодня с него хватит, боль в груди только закончилась, совсем не хочется переживать её снова. Когда-нибудь Обито снова вспомнит о том, как быть Учиха Обито, как быть живым человеком, имеющим маленькие потребности и колоссальные мечты, как любить, а не цепляться за воспоминания о любви, как за единственную точку света. Когда-нибудь ребёнок, умерший под завалами, сможет встать на собственные ноги, вдохнуть полной грудью, больше не пытаясь продраться сквозь холодную личину чего-то полумёртвого с маской мертвеца. А сейчас он поворачивает голову, наблюдая месяц, идущий к закату. Алая луна подошла бы этому месту больше. Он делает несколько шагов в сторону окна, желая забыть о маленьком ребёнке, что ему помогли запереть, но: – Можешь остаться, я не могу заснуть Оборачивается, задумываясь.