ЗАБУДЬ МЕНЯ..ПРОШУ...

Комната, где царит полумрак, всегда пахнет прошлым. Тёплый свет от экрана монитора — единственное, что напоминает о настоящем. Остальное — тень, запах железа, пыль на подоконнике и фотография на весь экран. Фото Ильи Корякова. Случайное, плохо сфокусированное. Он там повёрнут в пол-оборота, волосы спутаны, взгляд отведён. Но в этом снимке — почти всё. То, ради чего Денис встаёт по утрам, дышит, возвращается домой и не сходит с ума. Почти. Монитор потрескивает. Пальцы Коломийца дрожат, хотя он не замечает. Он устал. От себя, от этих стен, от навязчивого образа, от кожного голода и липкой пустоты внутри груди. Он видит Илью повсюду — даже когда тот не рядом. Даже когда у него спина, или чужой голос, похожий на его. В школе Денис — тень. Мрачный, угловатый, почти немой. Все уже привыкли. Его либо не замечают, либо обходят. Впрочем, Илья — не такой, как все. Он… как будто тоже знает. Он иногда смотрит. Не специально. Но смотрит. И этого достаточно, чтобы держать Коломийца на плаву. Он запоминает всё: ритм шагов, номер шкафчика, форму ногтей, цвет его зажигалки, которую тот держит в левом кармане худи. В голове — архив. В телефоне — скрытая папка. В реальности — маска, пустая и безопасная. Максим Шабанов был странно внимателен. Учитель литературы, слишком молчаливый для своего возраста, слишком наблюдательный, чтобы не быть опасным. Он часто задерживал взгляд на Денисе, не из жалости — скорее, из интуитивного беспокойства. — Иногда мне кажется, ты пишешь не про себя, а про кого-то, кого ты боишься потерять, — сказал он однажды, листая сочинение на тему «Что нельзя забывать». Денис промолчал. Потому что сказать правду — это как проткнуть тонкое стекло между реальностью и тем, что он о себе придумал. Он не следит. Он просто идёт рядом. Смотрит в отражение окна, в капли дождя, в силуэт за ширмой в медпункте. Он изучает каждый момент, как будто это последний кадр в фильме, который скоро запретят. Илья — солнце на замёрзшей коже. Он мягкий, уставший, хрупкий в чём-то. Он как будто сам ищет взгляд. Иногда, если Валерия Высоцкая слишком громко шутит, Илья просто молча отходит в сторону. В такие моменты Коломиец ощущает в себе прилив странного тепла. Они ведь одинаково одиноки. На перемене он слышит, как Тушенцов шепчет кому-то: — Коломиец опять в туалете за Ильёй стоял. — Да он псих, — смеётся Валерия. — Я бы камеру на шкафчик повесила, ей-богу. Сзади Николай Ромадов молча откусывает хлеб. Он не смеётся. Он помнит, как увидел у Дениса на столе фотографию с лагеря, где Илья был в фоне. Там был обведён только он. Красной гелевой ручкой. По кругу. Вечером Коломиец сидит на полу. Вокруг — записи, обрывки, сломанная флешка, на которой хранился архив: «kor_nevid.txt». Файл не открывается. Он злится, швыряет мышку. Она ударяется о стену и замолкает. На экране всё ещё Илья. «Ты не знаешь, что я с тобой делаю по ночам. Ты не знаешь, сколько в моей крови тебя. И всё равно я слишком далеко. Ты даже не догадываешься, как часто я касаюсь тебя мысленно, пока ты просто проходишь мимо.» Однажды он подбрасывает письмо. Внутри — короткий, рваный текст, неровным почерком: «Ты существуешь внутри меня больше, чем я сам. Я рядом. Не ищи. Просто почувствуй. И не пытайся убежать. Убегают только те, кого ловят.» Письмо падает в тетрадь Ильи. Тот находит его в раздевалке. Не говорит ничего. Только на следующем уроке он реже улыбается. На уроке Шабанова снова задание: «Опишите человека, которого вы никогда не сможете понять». Денис пишет: «Он светится. И в то же время — пуст. Я хочу разрезать его и понять, что там внутри. Может, я бы смог лечь туда и уснуть. Я устал быть снаружи. Я хочу быть им. Или чтобы он стал мной. Это честно, да?» Максим Шабанов читает. Долго. Потом просто пишет внизу карандашом: «Приходи поговорить после уроков.» Но Денис не приходит. Он не может. Он боится, что если начнёт говорить — выйдет всё. В пятницу Руслан получает голосовое сообщение без подписи. Тихое, едва слышное: — Он не твой. Ты не видишь его, как я. Я не хочу, чтобы ты трогал его. Не порть. Он не узнаёт голос. Но показывает Илье. Тот слушает, хмурится. Потом выключает. — Наверное, просто больной кто-то, — говорит он. Но весь вечер держит телефон рядом. А ночью — закрывает шторы. На контрольной Денис садится рядом. Это впервые. Сердце Ильи будто пропускает удар, но он ничего не говорит. Только пальцы едва дрожат. — Не против? — шепчет Денис. Голос спокойный, почти добрый. — Да… нет, — отвечает тот, не глядя. Весь урок они сидят молча. Но для Дениса — это как прикосновение. Как дыхание сквозь плёнку. Шабанов после урока задерживает Дениса. Тот стоит у двери. — Ты что-то носишь в себе, Денис. Слишком тяжёлое. Это ведь не только про одиночество? Молчание. Вечереет. — Я не хочу, чтобы случилось что-то непоправимое, — тихо говорит учитель. — Ты ведь понимаешь, да? Денис смотрит на него. Медленно, с трудом кивает. Но в голове — только один образ. Илья, склонившийся над партой, затылок, белая шея, родинка слева. Он не может его отпустить. На следующее утро Илья просыпается и замечает, что на подоконнике с внутренней стороны — свежий след от пальцев. В комнате всё закрыто. Он не придаёт значения. Просто сжимает одеяло и молчит. А где-то за школой, у старого чердака, Денис лежит на бетонной плите. В наушниках — запись дыхания. Не музыка. Только дыхание. Записанное однажды на диктофон. Где-то в раздевалке. Он слушает. И дышит в ответ.