that piece of me that never left
6 июля 2025 г., 12:45
Хонджун сидел на заднем сидении машины и опустошенно смотрел в окно. Цифры на часах стремительно приближались к полуночи, однако июльское небо отказывалось окрашиваться в темные тона. Стояла удушающая жара как при палящем полуденном солнце. Хонджун устало облокотился на спинку кожаного кресла, стирая пот со лба свободной рукой.
На его коленях лежал старенький ноутбук, который он носил с собой всегда, чтобы писать в любой свободный момент. Но в тот вечер в его мыслях не было ничего стоящего: ничего, что звучало бы хорошо; ничего, что заинтересовало бы хоть кого-нибудь; ничего, что складывалось бы в осмысленную историю. Хлам из случайных слов, метафор и чувств. Его рука вяло свалилась на клавиатуру, время от времени бесцельно пробегаясь кончиками пальцев по клавишам.
Капли пота медленно стекали по липкой коже, знойный воздух с открытого окна перекрывал дыхание. Хонджун вновь взглянул на время – оставалось совсем немного. Хон планировал написать за тот день хотя бы страницу, чтобы не чувствовать себя неудачником, но никакие цельные предложения не хотели выходить из-под его пера. Пара коротких, нескладных абзацев на стерильно белом экране ноутбука ощущались персональным проклятием. Хонджун раздраженно сжал переносицу и зажмурил глаза. Рой едких мыслей сдавил голову железной проволокой.
Сколько хон себя помнит, он всегда любил писать – от школьных сочинений и личных дневников до собственных маленьких историй. Однако он никогда не придавал большого значения этой детской забаве и не делился ей ни с кем. Он учился, работал и не подозревал о том, что его мечта следует за ним по пятам. Хонджун писал в качестве хобби, приятного увлечения, но, взявшись за перо серьезно, он не мог понять, почему это дается ему так тяжело, почему занимает столько времени и сил, почему процесс приносит все меньше удовольствия. Почему он стал так озабочен правильностью, уместностью и красотой каждого слова? Почему не мог просто писать?
За окном послышался шум. Хонджун нехотя открыл глаза и выглянул наружу. Неизменный пейзаж полупустой парковки возле ресторана дрогнул – на выходе появились люди. Одетые в рубашки и костюмы люди, с наручными часами и галстуками, с покрасневшими щеками и расслабленными улыбками. Среди них затесалось знакомое Хонджуну лицо. Сонхва, казалось, совсем не подходил этому официальному шествию. Сонхва, который после работы укутывался в плед и садился играть в энимал кроссинг. Сонхва, который до слез радовался новой коробке лего на день рождения. Сонхва, который носил милые плюшевые брелки на сумке и собирал забавные магниты. Сонхва, которого Хонджун так хорошо знал, вел себя теперь совсем иначе, как если бы всегда принадлежал празднику белых воротничков. Сонхва расправил галстук, закатил рукава белой блузки, одной рукой поправил аккуратно уложенные темные волосы, другой на прощание похлопал коллегу по плечу. Он улыбался им так, будто несколько часов назад вовсе не ссорился с Хонджуном и не закрывал грубо дверь своего авто, будто не пытался скрыть рвущиеся наружу слезы и не сожалел о тех словах, которые сказал. Хонджун не мог оторвать глаз от его прекрасно вымученной улыбки на блестящей позолоченной коже, даже сквозь тянущую боль в своей груди.
Когда улица опустела, Сонхва направился к машине. Хонджун поспешно отвернулся и уперся взглядом в ноутбук. Скрежет ключей, скрип открывающейся двери, шорох кожаного кресла у руля. Шум кондиционера, звук заводящегося мотора, едва слышимый выдох. Слишком громкое молчание в душном салоне авто. Хонджун взглянул в зеркало у передних сидений и в отражении встретил Сонхва, которого он так хорошо знал. Уставший, выгоревший Сонхва с поблекшей кожей, потерявшими блеск глазами, тусклой полустертой помадой на губах, на которых не было ни намека на улыбку. На поникших плечах его рубашка выглядела мятой, в полумраке автомобиля черные волосы казались растрепанными донельзя, в повисших без дела руках ни силы, ни уверенности. Этот вид все еще был мучительно неприятным, но почему-то причинял Хонджуну гораздо меньше боли, чем то, что он увидел ранее.
– Ты как? – сжав взмокшие руки в кулаки, почти шепотом протянул Хон. Сонхва едва заметно вздрогнул, но не позволил себе ни обернуться, ни встретиться с ним взглядом в отражении. Он много чего мог бы сказать, у него всегда были мысли насчет их зацикленных в боли отношений, слишком уж много он обо всем происходящем думал. Однако теперь он молчал то ли от упрямости, то ли от изнеможения, то ли в попытках собрать свое растерзанное сотни раз сердце обратно.
– Нормально, – невозмутимо произнес он, уткнувшись в экран телефона. Хонджун крепко сомкнул глаза и тяжело выдохнул. Привычная боль, знакомое ощущение удушья, ставшая родной тревожность. Как одно простое слово способно ранить человека словно раскаленным острием ножа?
– А корпоратив как? – очередная попытка сгладить углы, закончить с невыносимым молчанием, хотя бы ненадолго вернуться к беззаботному общению.
– Нормально, – повторил Сонхва. Он продолжал листать ленту новостей, попутно отвечая на сообщения коллег в чате. Хонджун чувствовал, что его начинает тошнить.
– Ты расстроен? – произнес он и ледяными пальцами смахнул испарину со лба, надеясь, что этим сотрет и разрастающуюся головную боль.
– Да нет, – холодным тоном, – всего лишь каждый подошел ко мне и спросил, почему я один, когда все договорились прийти с парами.
Хонджун хотел бы смело поднять глаза и сказать Сонхва в лицо, что это глупая причина для ссоры, но причина, по которой он сам в последний момент отказался идти с ним, была еще более глупой, в сотни раз. Помимо того, что он наверняка бы чувствовал себя чужим и лишним, он боялся, что коллеги Хва стали бы задавать ему бесконечные взрослые вопросы о карьере и перспективах на будущее. А у него не было на них никаких ответов. Все, что он мог сделать, – солгать или опозорить Хва тем, что его партнер – неудачник, который вылетел из универа и совершенно не знает, как зарабатывать на жизнь дальше. Хонджун прекрасно понимал, что тревожность диктует ему думать таким образом и заставляет бояться любого косого взгляда, но даже в этом признаться он не мог и сокрыл все еще более глупой выдуманной историей – ему нужно срочно дописать главу для издателя. настолько срочно, что времени на важное мероприятие для дорогого человека не найдется. Хонджун смотрел на свои вымученные пару абзацев на белом экране и неимоверно желал провалиться под землю.
– Ты злишься, – протянул он то ли спрашивая, то ли утверждая. Хон никогда не слышал от себя настолько жалобного голоса. Сонхва тяжело выдохнул и медленно положил телефон в карман, явно стараясь держать себя в руках из последних сил.
– Ты дописал главу?
– Да.
– Покажи.
Тишина. Хонджун не успевал сгенерировать быструю, подходящую ложь, а потому молча сгорал в пламени своего стыда. Сонхва резко схватился за руль и раздраженно сжал его. Ничего не сказав, он завел машину, включил радио и тронулся с места. Хонджун продолжал молчать и, все еще бесцельно держа руку на клавиатуре, погрузился глубоко в свои мысли.
***
Хонджун мечтал, чтобы трасса была бесконечной. Мечтал долгими часами и сутками быть просто пассажиром по пути вникуда, наблюдать за неизменным ночным небом из окна, слушать шипящую музыку по радио и пребывать в ленивых размышлениях целую вечность. Непрерывно ехать по опустевшим дорогам без места назначения. Хонджун ехал домой, хотя возвращаться туда не хотел. Был ли у него вообще когда-либо свой дом? За все детство и юность он поменял множество мест, называемых домом, но нигде не мог почувствовать себя комфортно и в безопасности. Нигде не успевал обустроить уголок только для себя, нигде не мог спрятаться от нестабильности и эмоциональных потрясений. Нигде не ощущал, что его ждут. Привычка сбегать и сидеть до позднего вечера на детской площадке стала рутиной, даже когда Хонджун стал старше. Ему было непривычно называть дом Хва своим домом даже после многих лет жизни вместе. Находясь рядом с дорогим человеком, Хонджун все равно чувствовал себя беспокойно, не на своем месте, не мог расслабиться. Что-то постоянно тревожило его, что-то внутри было вечно не так и это что-то вынуждало его хотеть сбежать куда-нибудь как можно скорее. Он плохо спал, не мог сосредоточиться на работе, ощущал себя скованным и все еще стеснялся прикасаться к чужим вещам, когда они давно стали и его собственными. Если у него никогда не было дома, тогда почему он скучал по всем местам, в которых жил – даже по тем, что запомнились ему только болью? Почему он тосковал от мысли, что скоро ему придется покинуть квартиру Хва, хоть он и никогда не горел желанием находиться там? Эти полки с фигурками и конструкторами, плакаты звездных войн у рабочего стола, пледы и постельное белье с милыми узорами, маленькая кухонка с цветной посудой, большой подоконник у окна с видом на городские высотки. Небольшое убежище только для двоих хранило в своих стенах слишком много воспоминаний, но все еще ощущалось чужим. Казалось, даже Хва так не грустил о прощании с собственной же квартирой. Возможно, дело было в том, что его голова была забита мыслями о переезде в другой город и новом обустройстве там. Переезд. Еще одно слово, которое беспощадно ранило Хонджуна. Он перевел взгляд на Сонхва, который сосредоточенно вел машину. Хва внимательно смотрел на дорогу, но в то же время в его глазах ощущалась отстраненность от настоящего – он тоже о чем-то неустанно думал. Новый город, новая работа, новый дом, новые заботы. Хонджун был бы в ужасе, если бы ему пришлось столкнуться с таким. Но он был искренне рад за Сонхва, который усердно трудился в универе и пробивал себе путь в ординатуре, несмотря на полное отвращение к выбранной профессии. Справедливости ради, не он сам с ней определился. Его родители подбирали для него наиболее удачные варианты, а он им и не сопротивлялся. Его винить не в чем; благодаря семье и своему усердию он и забрался так далеко – на пути к тому, чтобы стать талантливым и успешным врачом в столице. Хонджун, признаться, завидовал. Он тоже хотел бы следовать заранее продуманному пути, хотел, чтобы знающие люди направляли его в нужную сторону, хотел бы гарантированно стать кем-то. Хонджун так боялся мысли о переезде Сонхва, что постоянно старался отодвинуть ее в самый дальний угол своего сознания. Он пытался перекрыть ее чтением книг, неустанной работой над текстами, отрицанием неизбежного и сладким падением в эскапизм. Но реальности все равно удавалось пробиться сквозь построенные им хрупкие стены, и каждый такой удар был больнее прежнего. Стоило только задуматься о том, что Сонхва будет так далеко, что Хонджун не сможет дотронуться до него, не сможет услышать его голос, не сможет быть единственным близким человеком рядом, как его сердце наполнялось дикой тревогой. Хонджун раскрыл окно и высунул лицо на встречу ветру. Он тяжело и глубоко дышал, пытаясь вдохнуть чистый воздух и успокоить разгорающееся заново беспокойство, но душный зной снаружи не делал лучше. Хон сжал холодные ладони вместе и заметил запекшуюся кровь на заусенцах, царапины на ногтях, покрасневшие подушечки пальцев. он прижал руки к горячему лицу, будто бы это помогло ему избавиться от страха, растекающегося по всему телу. Изначально Хонджун и Сонхва собирались перебраться в столицу вместе, но когда Хона отчислили из универа за прогулы и неуспеваемость, все общие планы перечеркнулись. Хва на него нисколько не злился; он был рядом, когда отвернулись все остальные, и продолжал искать варианты переехать вместе. Возможно, что-то бы с этим и вышло, если бы в игру не вступали их постоянные ссоры, недовольства друг другом и едкие импульсивные фразы. В тот миг, изучая взглядом напряженную спину Сонхва, Хонджуну больше всего хотелось беззаботно поболтать с ним как прежде, позабыв о претензиях и недомолвках. О фильмах, сериалах, прочтенных книгах, собственных выдуманных персонажах и их историях. Хотелось приехать домой и не терпеть напряженное молчание друг друга, хотелось усесться вместе в гостиной с настольными играми до утра. Хотелось провалиться в объятиях и смотреть глупые видео, а не бесконечно разбирать свои проблемы. Хотелось вернуться в тайную иллюзорную крепость, где не существовало ничего, кроме них двоих. Сонхва среди других людей, улыбки Сонхва для других людей, прикосновения Сонхва к другим людям – эти образы не давали Хонджуну покоя. Тяжелым грузом сдавливало грудь, представляя, как Сонхва находит кого-то гораздо лучше в столице. Он определенно заслуживал всего этого лучшего, но Хонджун не мог смириться с тем, что Сонхва мог быть с кем-то, кроме него. До дома Хва оставалось проехать несколько улиц и пару поворотов. хонджун прикрыл рукой рот, чтобы не выдать своего сбившегося дыхания и вцепился ногтем в свежую рану на пальце. Он старался отвлечься на что-нибудь вокруг – быстро сменяющиеся пейзажи за окном, номера проезжающих мимо машин, играющая музыка на радио. Это была типичная песня о том, что мечты сбываются, о том, что не нужно сдаваться и отпускать их. Хонджун почувствовал, как всего его скручивает. Он подумал, почему никто из этих именитых творческих личностей не говорит правду о том, насколько болезненно жить с мечтой? Когда у тебя нет определенной цели, ты просто плывешь по течению и соглашаешься с наиболее удобными для тебя вариантами. Но стоит тебе только захотеть чего-то добиться, как все прочее в мире теряет свой смысл и любая неудача ощущается как удар под дых. Почему так мало песен и текстов о том, что мечта как яд заражает твой разум и тело? Что добиться ее бывает почти невозможно и эта мысль отравляет сознание? Что несмотря на содраные в кровь колени и сотни ссадин на теле, ты все равно продолжишь карабкаться и ранить себя еще больше от нескончаемой жажды? Хонджун хотел вернуться в те времена, когда его единственной заботой было сдать на вымученные тройки сессию и скорее уйти на каникулы. Он скучал по тем дням, когда в нем еще не проснулся пугающий голод по искусству и тяга к выражению себя. Когда он позволял волнам нести себя вперед, не задумываясь о более значимом предназначении. Когда не боялся неизвестного будущего так сильно. Хонджун смотрел на мерцающие цифры магнитолы в темноте и вмиг понял, что не может дышать. Он пытался глубоко вдохнуть, выдохнуть, но безуспешно: лишь хриплый кашель бился ему в руку. Ему вдруг стало так страшно – как ужасно было бы задохнуться в машине Сонхва, который даже на него не смотрел. Хон прожигал взглядом его затылок, хотел позвать его, постучать по плечу, дотронуться кончиками пальцев, но был так напуган встретиться с его недовольным взглядом, что предпочел давиться собственной слюной. Мелькающие перед глазами машины, какофония уличного шума и кричащей радиомузыки – все размывалось и терялось. Было так больно, что сердце норовило выпасть из груди. Хонджун схватился за ручку двери и был готов вывалиться наружу, но, к счастью или к сожалению, она была закрыта. Он стал лихорадочно дергать ее, стучать, не скрывая кашля, и постепенно ощущал, как все темнеет перед его глазами, как оглушительное гудение в ушах затмевает собой слух. – Ты чего? – будто издалека раздался обеспокоенный знакомый голос. – Открой, – сквозь хрипы и кашель протянул Хонджун, неистово толкаясь в дверь. Скрип шин, гул из неразборчивых слов, скрежет музыки – все смешалось в белый шум. Лишь бешено бьющееся сердце и тревога, застилающая взор. Казалось, для Хонджуна прошла секунда, когда от боли он крепко сомкнул глаза, но, открыв их, вдруг обнаружил себя на горячем асфальте. Небо потемнело на несколько тонов, улицу окутала приятная прохлада, дышать стало немного легче. Отдаленное шипение шин по ночным дорогам, приглушенный свет мигающих вывесок. Теплые объятия Сонхва за спиной, ласкающая слух умиротворяющая мелодия, которую он напевал на ухо. Хонджун поднял на него взгляд и увидел все то же измученное лицо и тоскливые черные глаза. Чувство вины кольнуло в сердце, Хон неразборчиво протянул "спасибо" и поднялся с асфальта. Не успел он выбраться из объятий, как Хва крепко сцепил свои руки на нем. – Почему ты снова солгал мне? – уткнувшись лицом ему в плечо, проговорил Сонхва. Он пытался звучать строго и собранно, но его голос заметно дрожал и сквозил терпкой горечью. Хонджун молчал. В такие моменты ему было так страшно что-то говорить, что все мысли пропадали из головы. Скажет ли он что-то не так, скажет ли он что-то неправильное, скажет ли он что-то слишком болезненное? Прошло столько лет, а он так и не излечился от страха расстроить и разгневать Сонхва. Само слово страх клеймом было выжжено на его сердце. – Боялся. Тяжелый вздох. Сонхва резко отпустил Хонджуна, поднялся и пошатнулся в сторону, зарывшись рукой в свои волосы. – Почему ты так плохо думаешь обо мне? Почему не доверяешь? Эти десять лет... что они для тебя? Хонджун застыл на месте. Он изучал взглядом серый асфальт не в силах сказать ни слова. Он думал совершенно иначе, он бесконечно дорожил Сонхва, считал его появление в своей жизни ничем иным как самым ценным подарком от этого проклятого мира. Единственный, кто понимал его. Единственный, кто принимал, кто терпел его странности. Единственный, к кому он не стеснялся проявлять свои теплые чувства. Любить его ощущалось так легко, приятно, естественно. Что изменилось? Как так вышло, что они вдвоем провалились глубокую темную пропасть? – Я наконец приближаюсь к вершине, – проговорил Сонхва, глядя в черное небо, – но почему я чувствую себя так одиноко? Хонджун схватился за сердце, будто бы это избавило его от разрывающей боли внутри. Он медленно подошел к машине, взял свой рюкзак, ноутбук и развернулся. – как я могу подняться так высоко, если даже не знаю, куда мне идти? – начал он. – если у меня ничего нет, кроме призрачной надежды? Ни карты, ни подсказок. – Давай дома поговорим. В ответ хонджун лишь сжал руки в кулаки и двинулся в противоположную сторону, вперед по тротуару сквозь темные улицы.***
Его любимая детская площадка стояла на небольшом холме, откуда открывался вид на дорогу, торговый базарчик, жилые дома и дворы. На удивление, в столь поздний час улицы не пустовали: много кто выходил на прогулку или торопился по делам, пока теплые ночи то позволяли. Хонджун наблюдал за ними свысока. Со стороны казалось, будто каждый знал, что делать дальше, будто каждый имел намеченный план в голове и вписывался в картину происходящего вокруг. По освещенной фонарями аллее шла пара, отчитывающая своего ребенка за непослушание. Они шли быстро, – вероятно, торопились домой – и Хонджун думал о том, как ему хотелось бы оказаться у родительского порога, выслушать еще раз все недовольства, ругательства, поучения старших и все равно остаться сыном, которого ждут. Он наблюдал за шумной группой ребят, не замолкающей от разговоров и смеха, и мечтал встретиться вновь со своими друзьями. Но все они забрались так далеко, разъехались кто куда, что Хонджун уже никак не мог прикоснуться к их жизням. Машины, рассекающие ночные дороги, горящие огни в жилых домах, шаги по темному асфальту. Жаже в темный час люди продолжают двигаться куда бы то ни было. Хонджун чувствовал себя неприкаянным призраком, что бесцельно бродил среди двух миров. Как и раньше, он оказался один на детской площадке. Компанию ему составляли лишь старые скамейки, потертая горка, скрипучие карусели и забытые игрушки в песочнице. Хонджун уселся на качели и положил ноутбук на ноги. Он неуверенно дотронулся до клавиш и начал писать. Слова шли сами собой, подходили друг другу, сливались в одну последовательную историю, и Хонджуну нравилось, как она звучит. Неужели чтобы хорошо писать, ему каждый раз нужно чувствовать боль? Он мечтал написать книгу, в которой мог бы передать хотя бы часть мыслей и метафор, пылящихся в его голове. Он надеялся найти читателей, которым его работа покажется правдивой, достигающей самого сердца, наталкивающей на размышления. Однако те маленькие рассказы, которые он издавал, не приносили особого успеха. Помнится, раньше Хонджун боялся делиться с миром своими историями, но, начав публиковаться, понял, что есть кое-что гораздо страшнее осуждения – когда написанное тобой остается никем незамеченным. Хон писал, но не знал, для кого. Не знал, увидит ли эта работа свет, приведет ли она его куда-нибудь дальше детской площадки, понравится ли хоть кому-нибудь. Перед глазами тут же возникло лицо Сонхва. Он был первым, кому Хонджун доверил свои тексты. Хон был в ужасе, страшно боялся чужой реакции, однако Сонхва лишь сжал его дрожащую руку в своей и долго-долго делился с ним впечатлениями о прочитанном. Возможно, его поддержка и стала точкой невозврата, после чего Хонджун не мог представить себя никем, кроме писателя. Сонхва всегда поддерживал его, побуждал продолжать заниматься любимым делом, однако беспокойство за будущее перевешивало его слепое восхищение. Лето подходило к концу, а значит, совсем скоро ему нужно было уезжать. Жизнь, которую он никогда не хотел, но которая станет ему крепкой опорой, уже ждала его в столице. Вдруг за спиной, совсем близко, чьи-то неуверенные шаги. Хонджун вновь опустил взгляд в ноутбук, пытаясь не обращать на это внимание. Кто-то продолжал молча стоять позади с невиданной нерешительностью. – Поехали домой. – голос Сонхва никогда прежде не звучал так жалобно. Хонджун не отвечал, сильно зажимая клавиши ноутбука, чувствуя, как в глазах собирается влага. Сонхва вышел вперед и остановился прямо перед ним. Хон не видел, но ощущал его тяжелый, полный сожалений взгляд на себе. Хва медленно опустился на колени, пачкая рабочие брюки землей и пылью. Он вытянул руки и обхватил хонджуна, прижимаясь всем телом к его ногам. Того будто ударило током. Он закрыл ноутбук и убрал его в сумку, остановился взглядом на Сонхва, мирно покоящемся на его коленях. – Я не знаю, что мне делать. Хонджун задумался о том, как ужасно хотел бы освободить Сонхва от красных цепей, что причиняли им обоим столько боли. Но ни у него, ни у Хва не хватало сил отпустить дорогие воспоминания, чувства и надежды. Он подумал, может быть, все вокруг просто потерявшиеся заблудшие души, которые никому об этом не говорят? Хонджун осторожно опустил руку на волосы на Хва и зарылся ей в мягкие, нежные черные локоны. – Я тоже, – прозвучало посреди безмолвной жаркой ночи.
