Где-то дрогнул объектив
***
Спешишь через коридор за кулисами, зажав в руках карту памяти и объектив. Всё опаздывает. Кто-то зовёт тебя, кто-то машет рукой, но ты не оборачиваешься. Именно поэтому в повороте ты не замечаешь фигуру, выходящую из гримёрки. Столкновение. Камера чуть не падает. Ты хватаешься за стену. — Осторожнее, блин, — вырывается у тебя на автомате. — Извини, — слышится в ответ. Голос, от которого всё внутри сжимается. Ты поднимаешь глаза и всё замирает. Он. Не в сценическом образе. Не в свете софитов. Просто — он. Лукас. Рядом. Ближе, чем нужно. Семь лет. Ты пересчитывала их по письмам, по упрятанным аккордам, по строкам, которые сжигала. Перестала слушать музыку с его голосом. Удалила из плейлиста всё, где мелькало его имя. Ты перестала даже пытаться писать. И вот он — как будто никуда не уходил. Такой же, только взрослее. Но сейчас — чужой. — Прости, — повторяет он, но уже медленнее. Узнавая. — …Тея? Ты не отвечаешь. Не дышишь. Он делает шаг ближе. — Чёрт. Это правда ты. — Наблюдательность, как всегда, на уровне, — выдавливаешь из себя, прижав технику к груди. — Поздравляю, ты узнал. Он усмехается. Неловко. — Ты… работаешь здесь? — Нет, я пришла сфотографировать чей-то обед. Конечно, работаю. Ты стараешься пройти мимо, но он встает на пути. Почти машинально. — Я просто… не думал, что мы ещё когда-нибудь… — Увидимся? — перебиваешь его и смотришь в упор. — Не переживай. Я тоже не надеялась. Он на секунду будто теряется. Ты видишь это — лёгкий сдвиг в чертах, когда он прикусывает внутреннюю сторону щеки, как делал всегда, когда хотел сказать что-то важное, но передумал. — Лукас, не начинай. — Я не… — он запинается. Ты ждёшь. Ничего. — Так и подумала. — ты отступаешь на шаг. — Всё ещё любишь сцены. Но как только свет гаснет, слова исчезают. Он молчит. Ты чувствуешь, как поднимается волна. Злость, смешанная с прошлым. Где-то внутри уже щёлкнул проектор, но ты не позволяешь ему включиться сейчас. — У тебя микрофон где-то завалялся? Может, теперь ты скажешь что-то достойное? Он хочет ответить. Видно. Но только смотрит. И не говорит ничего. — Тогда не задерживай. — ты отходишь. — У тебя, наверное, сегодня много выходов. Ты уходишь первой. Но ощущение — как будто он вырезал из тебя что-то. Опять. И снова молча.***
Тебя снова занесло к нему. Ты тогда сказала «по пути». Он не поверил, конечно не поверил, но молча заварил чай.
Он сидел на полу, спиной к батарее, с гитарой в руках. В свитере, рукава закатаны, пальцы бегают по струнам. Ты — напротив, на ковре. Закутавшись в его одеяло. Чёрное, чуть пахнущее кофе и им.
— Послушай, — сказал он тогда, — Я кое-что дописал. Не знаю, тупо или нет.
Ты кивнула. Он сыграл тихо. Слов было мало, но они были правильные. Ты узнала мелодию — она родилась на твоей кухне, когда вы просто перебирали аккорды наобум.
— Это хорошо, — сказала ты, — Прям в сердце.
— А ты уверена?
— Я же тебя знаю. Если бы не цепляло, ты бы не стал показывать.
Он усмехнулся. Чуть склонился вперед и, не глядя, подвинул к тебе кружку. Ты взяла её. Горячо. Терпко. От малинового запаха запершило в носу, но ты сделала глоток. И ещё. И молчала. За окном шёл снег. В доме тепло, и ты думала — может, это и есть счастье. Маленькое, скромное, без признаний. Но общее.
***
Ты возвращаешься в гримёрку поздно. Камера давит на плечо, как будто за день ты протащила её сквозь все круги ада. Пальцы гудят, плечи саднят, и хочется просто тишины. На столе — бумажный стакан с чаем. Он остыл. Но ты всё равно берёшь его в руки, только потому, что пальцы мерзнут. Опускаешься на диван, чувствуя как ломят ноги. Пальцы сводит. Они не гнуться — как в тот день. Ты смотришь на ладони, как на чужие. Вдыхаешь, ставишь стакан обратно.***
Вы пришли репетировать, но батареи холодные, а пианино ледяное. Ты дрожала, он это видел.
— У меня пальцы не гнуться. — жалуешься ты, глядя на клавиши. — Как я должна играть, если тут как в морге?
Подходит, присаживается рядом, берёт твои ладони в свои. Молча. Дыхание — тёплое, медленное. Пальцы греет аккуратно, не разминая, а будто уговаривая.
Ты замираешь. Он не смотрит на тебя — только на ладони. Как будто это что-то священное.
— Ты всегда такая холодная. — тихо говорит он.
Ты улыбаешься. Едва.
— Это потому что ты всегда такой тёплый. — шепчешь ты.
Он всё ещё не смотрит на тебя. Но ты знаешь, что он слышит. Знаешь — понял.
Через пару минут ты уже играешь ему аккомпанемент. Он поёт. И в комнате становится чуть теплее. В тебе — точно.
Тогда ты думала, что это начало. А оказалось — последняя зима.
