пауза между строчек

Ты уводила Лукаса так быстро, что даже сама удивилась, как у тебя хватает сил шагать на полголовы быстрее него. Сердце стучало слишком громко, и в голове всё ещё отдавало напряжённым эхом от его переглядки с Хаульфданом.  — Ты чего так резко? — спросил Лукас, легко удерживая шаг рядом, хотя ты почти бежала. — Я… — ты сглотнула, чувствуя, что не можешь объяснить. Сказать «мне страшно» звучало бы слишком прямо. — Я правда умираю с голоду, — повторила уже тише, но твой голос всё ещё дрожал. Он бросил на тебя внимательный взгляд, но не стал давить. Просто кивнул: — Ну тогда пошли искать кафе, где кормят не хуже, чем в твоём воображении. Вы свернули в боковую улочку, где шум уже растворялся, становился глуше, и вышли к небольшой площади с кафешками. На витрине одной горела ламповая вывеска, внутри мелькали силуэты за столиками. — Сюда? — Лукас указал на дверь. — Да, пойдём, — ты первая шагнула внутрь, радуясь, что дверь за вами закрылась и мир немного отрезался. Внутри было уютно: старые деревянные столы, мягкий гул разговоров, запах кофе и тёплого хлеба. Вы устроились у окна. Ты сразу уткнулась в меню, будто оно могло дать тебе спокойствие. — Ты себя ведёшь так, будто скрываешься от кого-то, — заметил он спокойно, но в его голосе было не любопытство, а осторожное наблюдение. — От надоедливых фанатов, — усмехнулась ты, слегка прищурившись. — Но, видимо, сегодня их нет, так что могу расслабиться. Он кивнул и какое-то время молчал. Потом, когда официант поставил перед вами чашки с кофе и тарелки с едой, Лукас вдруг усмехнулся, тихо, почти про себя. Ты подняла глаза: — Что? — Ты даже не представляешь, насколько это похоже на тот вечер, — он откинулся на спинку стула, взгляд ускользнул куда-то в прошлое. — Помнишь, как мы сцепились из-за ерунды? Ты замерла, пальцы невольно сжали ложку. — С какой именно ерунды? Мы тогда ссорились часто. Он улыбнулся чуть шире: — Да ладно, ты не помнишь? Когда я пролил чай на твои листы, а ты так разозлилась, что хлопнула дверью и ушла. Я тогда решил, что всё — ты со мной больше разговаривать не будешь. Ты моргнула, и память сработала мгновенно.

***

Перед глазами возникла его комната. Чашка, перевернутая на столе, мокрые ноты и твоя собственная вспышка злости. Ты резко схватила папку, прижала к себе и бросила:

— Ты вообще можешь хоть иногда быть аккуратным?

Он ответил раздражённым тоном:

— Может, тебе надо хранить свои бесценные каракули не там, где люди живут?

— Каракули?! — у тебя вскипела кровь. — Да пошёл ты!

Ты сделала шаг к двери, чтобы уйти, но он перехватил взглядом:

— Ты всегда всё драматизируешь! Даже если я случайно задену что-то, ты сразу устраиваешь сцену!

— Потому что ты никогда не думаешь, прежде чем трогать мои вещи! — кричала ты. — Сколько раз я тебе уже говорила?!

Он сделал шаг вперёд, стараясь держать себя в руках, но раздражение проскользнуло в голосе:

— Ну и что?! Это просто вещи! Ты всегда на всё реагируешь как на катастрофу!

Ты замерла на мгновение, тяжело дыша, и крикнула в ответ:

— Потому что для меня это важно! Почему ты не можешь просто уважать мои вещи?!

И вдруг между вами повисла тишина. Оба тяжело дышали, гнев медленно сменялся замешательством. 

Дверь громко хлопнула за тобой.

Ты помнишь, как стояла в коридоре, сжимая папку, и думала, что это конец. 

Но он догнал тебя почти сразу. В дверях он замер, словно не знал, что сказать, а потом тихо произнёс:

— Не уходи.

Ты остановилась. В его голосе не было привычной насмешки или раздражения. Там была просьба, почти уязвимая, как если бы он впервые боялся потерять что-то важное. И эта честность, редкая, неожиданная, разбудила в тебе что-то давно забытое.

Ты вернулась. Он вздохнул, облегчённо улыбнувшись, и вы оба молча сели на диван. Он тогда достал старую гитару, прислонил её к колену, и наиграл несколько простых аккордов. Ты слушала, чуть наклонив голову, и впервые заметила, что его руки, такие знакомые, такие свои, дрожат, когда он задевает струны. Он смущённо отводил взгляд, а ты не могла отвести своих глаз. В комнате повисла тишина, но она не была пустой: в ней чувствовалась мягкая, почти незримая связь, которую вы до сих пор старались игнорировать.

***

И теперь, вернувшись в настоящее, ты ловишь себя на том, что сердце бьётся быстрее, когда Лукас смотрит на тебя поверх чашки кофе. Его улыбка лёгкая, привычная, но в глазах та же глубина, которая когда-то пугала и манила одновременно. Ты чуть отворачиваешься к окну, пряча выражение, и чувствуешь странное тепло внутри. Старое — обиды, злость, горечь — кажется, растворилось в этих воспоминаниях, оставив только тихую, простую близость, которую невозможно не замечать.

***

Ты шла по съёмочной площадке, прижимая камеру к груди, когда уловила за спиной знакомое жужжание — полушёпот, из которого невозможно было не вычленить своё имя. Ты не оборачивалась, шаг ускорила, но уши сами выхватили: — …она? Опять? Лукас слепой? Словно лёгкая рябь шла следом, от которой хотелось встряхнуться, сбросить липкую кожуру чужих слухов. Ты раздражённо прищурилась, остановилась у оборудования, поправила объектив, чтобы хоть чем-то занять руки. Но шёпот не отпускал. Вздохнув, ты достала телефон. Экран вспыхнул уведомлением: новая отметка в сторис Хаульфдана. Ты нажала на него без особого желания. И замерла. Фото было сделано со спины: ты и Лукас, выходящие из здания. Он чуть наклонился к тебе, и в движении это выглядело так, будто вы были слишком близки. Слишком свои. Подпись под снимком:  «My muse was stolen. My heart is broken» Ты даже не стала листать дальше, коротко выдохнула носом, хмыкнула. Смахнула приложение и выключила телефон. — Ну, надо же, — произнесла почти равнодушно. И, словно переключатель щёлкнул внутри, вернулась к работе.

***

Всё закончилось — суета, интервью, вспышки, чужой смех, поздравления победителю. Шум позади глох, растворялся, как волна, отхлынувшая от берега. В твоих руках была камера, тяжёлая, теплая от твоих ладоней. Это был последний день съёмок. Последний кадр. Последние шаги по этому бесконечному коридору с одинаковыми дверями и табличками. Ты остановилась у стеклянных дверей, ведущих на площадку, и машинально вскинула камеру, чтобы снять прощальный кадр. Затем медленно опустила камеру, будто закрывая глаза. Всё.

***

В номере пахло чуть сладко — остатками духов и малинового чая. Ты поставила сумку у стены, села на кровать и открыла ноутбук, чтобы выгрузить файлы. Долгие минуты ползли в тишине, только клавиши негромко щёлкали, когда ты переименовывала папки: Day 7 — backstage. Экран мигнул, и ты, наконец, закрыла крышку ноутбука.  Откинулась на спинку кровати и впервые за день позволила себе просто выдохнуть. Тишина была плотной, почти вязкой. Глаза скользили по комнате: чемодан у двери, на тумбочке лежал браслет от Хаульфдана, тот самый, блестящий, но теперь лишённый смысла. Рядом помятая коробка малинового чая, ты вспомнила как швыряла её ещё в начале, когда впервые встретилась с Лукасом. Взгляд вдруг зацепился за пол. Два лепестка роз, уцелевшие с того странного вечера. Когда ты убирала их с кровати, несколько упрямо упали на ковёр, и ты тогда не стала поднимать. Просто не захотела касаться. Теперь они лежали у самых ног кровати, подсохшие, но всё ещё красные. Ты медленно спустила ноги, наклонилась, чтобы поднять их. Пальцы почти коснулись ткани ковра — и в тот момент раздался стук в дверь. Резкий, но не требовательный.  Ты выпрямилась, сердце почему-то сбилось с ритма. Секунда — и ещё один, чуть тише, будто тот, кто за дверью, не был уверен, стоит ли продолжать. Ты подошла, машинально пригладив волосы. В глазке силуэт. Узнаваемый.  Лукас. Ты открыла дверь. Он стоял там, в тёмной толстовке, с чуть влажными волосами и усталым, но каким-то светлым взглядом. На лице лёгкая небритость, в руках ничего, даже телефона. Просто он сам, как будто всё, что хотел сказать, держал внутри. — Я не хочу прощаться вот так, — произнёс тихо. Ты отступила на шаг, впуская его внутрь. Дверь щёлкнула за спиной, и стало как-то особенно тихо — так бывает только ночью, когда даже лифты уже не ездят. Лукас сделал пару шагов, окинул комнату взглядом. На кровати всё было аккуратно: застеленное покрывало, сложенные вещи, закрытый ноутбук. Только рядом с кроватью валялись лепестки роз. Он замер, нахмурился. — Я… не вовремя? Ты коротко выдохнула, закрывая глаза. — Нет. Всё нормально. Это… не то, что ты думаешь. Он перевёл взгляд на тебя, не обвиняющий, просто настороженный. — Тогда что это? Ты вздохнула, прикоснувшись к виску: — Пару дней назад кто-то пробрался в мой номер. Оставил сердце из роз на покрывале и записку. Без подписи. Я выкинула всё, но упустила пару лепестков. Ты подошла к ним, опустившись на корточки подняла их, и небрежно сжала в руке. — Что? — его плечи напряглись. — И ты никому не сказала? — Нет. — Почему? — Испугалась… Лукас нахмурился, глядя на тебя внимательно. — Испугалась чего? — Чего… всего этого, — прошептала ты, опуская глаза на два лепестка роз, скукоженных в руке.  Лукас сжал зубы. — Похоже, это Хаульфдан. — он отступил на шаг, пытаясь взять себя в руки. — Это Ликиных рук дело. — он указал на браслет на тумбочке. — Они же сговорились, я… — Лукас, — ты произнесла тихо, почти шёпотом. — Не начинай, ладно? Он поднял глаза. — Это ненормально, Тея. Ты должна понимать. Ты подошла ближе, мягко опустила ладонь на его плечо. — Всё в порядке. Правда. Он стоял неподвижно, глядя на твою ладонь, а потом на тебя. В его взгляде промелькнула злость, но за ней было что-то другое, едва уловимое: страх. Страх, что с тобой могло что-то случиться. — Завтра всё закончится, — сказала ты. — Мы уезжаем. Каждый в свою сторону. Пусть это всё останется здесь. Он усмехнулся коротко, но без улыбки. — Думаешь, это получится? Ты пожала плечами: — Хочу хотя бы попытаться. В комнате снова стало тихо. Где-то за окном загудела машина, звук ушёл вдаль, оставив вас вдвоём. Ты опустилась на край кровати. Он остался стоять рядом, потом, спустя пару секунд, сел рядом. Между вами два сантиметра воздуха. И два сухих лепестка, которые ты так и не выкинула. Лукас посмотрел на них, потом спросил едва слышно: — Ты когда-нибудь… скучала? Ты не ответила сразу. Сердце забилось сильнее, и только после долгой паузы тихо сказала: — Каждый раз, когда снимала закат. Он улыбнулся так, будто не мог иначе. И в этой улыбке было всё — усталость, и то невысказанное, что снова соединило вас на мгновение, в последнюю ночь перед тем, как мир снова разойдётся. — Ты завтра куда? — спросил он осторожно. — В Вильнюс. А ты? — Мы тоже. Значит, снова вместе. Ты чуть улыбнулась: — Почти. Ты на сцену, я за объектив. Он усмехнулся, но взгляд оставался мягким, задумчивым. — Всё равно вместе, — сказал он тихо, будто самому себе. Ты чуть наклонила голову, а потом, после короткой паузы, спросила: — А потом? — Потом, может, всё станет проще. Но если вдруг нет — ты всё равно знай: я скучал. И, кажется, продолжаю.