Потухло или разожглось?

— Господин! До острова скоро доберутся! — голос солдата был полон тревоги, что должна бы охватить и Ведущего. Однако, оно становится лишь идеальным, не вызывающим лишних вопросов у ВИПов, предлогом. Предлогом наблюдать финальную игру здесь, в своем кабинете, а не в их ложе. Так… проще. Так безопаснее следить за происходящим. За ним следить. Ки Хун бережно взял малышку 222 на руки. Долго смотрел на крошечное личико, закутанное в зеленую ткань игровой куртки. По ту сторону монитора Ин Хо не мог распознать, какие эмоции играли на изможденном лице Сона. Печаль там была или нежность к ребенку? А может выражение его лица не выражало вообще ничего? Фронтмену этого не увидеть, хоть и отчаянно хотелось. Хотелось уловить каждую мельчайшую деталь, каждую тень на том лице, которое преследовало его мысли все эти месяцы. Настолько, что в эту самую секунду ему было почти все равно, если бы брат ворвался сюда прямо сейчас. Все его внимание было сконцентрировано на этой немой сцене, где на метафорическом эшафоте стояли люди, за которых ему было трудно, невыносимо трудно признаться, но Ин Хо переживал в равной мере. Он попытался вспомнить, когда испытывал подобное в последний раз. Где-то в прошлой жизни честного полицейского. Когда его жена – такая же неисправимая упрямица, как и человек на экране– поставила на кон все, лишь бы у них появился ребенок. А в итоге умерли оба: и его любимая, и ее частичка – их долгожданный малыш. Сейчас, глядя на Ки Хуна с ребенком на руках, он надеялся, что ошибается, но подсознательно уже понимал: история повторяется ведь ошибся он совсем в другом. Ки Хун тем временем опустил младенца, осторожно положив его ближе к середине бетонной платформы. Он медленно отошел к самому краю того же высокого столба. Безмолвно стоял так, уставившись на таймер, отчитывающий последние секунды, отведенными на прохождение игры. Стоял, словно ожидая... Неужели ждал, что Ин Хо вмешается? Остановит это? Поможет? Затем, когда оставались считанные мгновения, Сон резко поднял голову. Его взгляд, острый, как лезвие, метнулся прямо туда, где была спрятана камера, транслирующая изображение в кабинет Ведущего. Даже если бы он этого не сделал, Ин Хо наверняка знает: следующие, последние слова Сон Ки Хуна были обращены только ему одному. Голос 456-го, хриплый, но невероятно четкий, произнес одно единственное, но пробирающее до костей: — Мы не лошади, мы — люди. Мы.. люди. Следом он подался назад. Через прорези маски Ин Хо наблюдал, как тело игрока 456 начинает падать вниз, в пустоту под бетонным столбом. Дыхание Ин Хо участилось, сдавило горло. Слезы навернулись сами собой, жгучие и неожиданные. Смотреть на это оказалось невыносимо. Ведущий? Нет, Хван Ин Хо чуть приподнял голову, но ничего не сделал, только резко отвернулся в сторону, сдерживая хрустальные капли, собравшиеся в уголках глаз. В тишине кабинета прозвучал механический, бесстрастный голос бота, констатируя то, что раньше казалось невозможным: Игрок 456 выбыл. Одновременно с этим на панели под его ногами погасло цифровое фото Ки Хуна, подтверждая – эти слова Ин Хо не послышались. Позади появляется подчинённый, напоминая: остров вот-вот найдут. — Начинайте эвакуацию — произнес ведущий, как ему и надлежало общностями, ровным тоном. Как только солдат в розовомпокинул помещение, Хван подошел к панели управления. Его руки – обычно такие уверенные, почти стальные – тряслись с удивительной, невозможной силой. Он активировал кнопку, что запускала обратный отсчет до момента, когда весь остров превратится в груду камней и пыли. Так надлежало поступать по протоколу. Дабы спасти ВИПов и секретность Игр, если дело будет совсем плохо. Но в этот самый момент Ин Хо вовсе не исполнял инструкцию. Он признавал поражение. Он взрывал остров, который несколько лет назад сломал его, по собственному, каком-то глубоко потаённому пожеланию, делая вместе с тем, этот взрыв погребальным салютом в честь Ки Хуна. Теперь ему стоило бы, как можно быстрее, ретироваться. Подняться наверх, забрать маленький комочек – победителя Игр 2024 года, – и исчезнуть. Но не остановиться перед этим у тела Ки Хуна… Ин Хо просто не смог. Он стоял над неподвижным телом. Белая рубашка Сона была испачкана грязью и кровью от ран последнего сражения, но Хван не верил. Почему-то казалось, что Ки Хун только притворяется. Хочет застигнуть врасплох. Уж слишком удачлив он был. Слишком рьяно боролся до самого конца. И ведь его глаза… они все еще были приоткрыты. Тусклый, угасающий свет в них ещё не иссяк. Однако Хван прекрасно знал: выжить с такими травмами, при таком падении – невозможно, поэтому пока жизнь в глазах Ки Хуна еще теплилась, Ин Хо снял свою черную маску. Его собственные глаза, отражающие в себе пелену слез, пристально, с сожалением вперились в полуоткрытые зрачки. Слова были излишни. Все понятно и без них. Подумалось, что следует закрыть ему глаз, но сделать этого не давали онемевшие вмиг конечности и четкое, жгучее понимание: поступить так по отношению к Ки Хуну с его стороны будет кощунственно. Сон Ки Хун достоин был перед смертью увидеть, что весь его путь, его борьба, его жертва – имели хоть какой-то смысл через взгляд того, кто в этой схватке идеалов стоял по другую сторону баррикад. Наблюдая, как последний огонек сознания в глазах Сона медленно угасал, растворяясь в пустоте было сложно понять: в Ин Хо сейчас тоже что-то необратимо потухло? Или, наоборот, что-то мучительно, невыносимо разожглось – боль, раскаяние,человечность или та запретная тяга, которую он никогда не осмелился бы озвучить вслух? Тяга не просто к другу или зеркалу, а к мужчине, чья упрямая вера в людей сводила его с ума своей былой недостижимостью. Лишь спустя полгода он поймет: произошло и то, и другое. Жертва Сон Ки Хуна, его последние слова, возродили в Ин Хо тлевшие угли веры, а вместе с ней – и задавленную человечность. Однако его смерть навсегда и отняла у него что-то неотъемлемое, столь же важное, как когда-то уход жены и неродившегося ребенка. Эти шесть месяцев Хван не переставал думать: мог ли он тогда все изменить? Оставить игру, наплевать на правила, спасти обоих? И Ки Хуна и маленькую, невинную девочку, что он за шесть месяцев, так и не осмелился как-либо назвать. Одн так и не находил окончательного ответа. Наверное, потому что он все еще был тола – и, наверное, оставался сейчас – слишком слабым. Слишком сломленным системой, чтобы в одиночку сломать ее в одночасье. Единственное, что он мог сделать уважения, смешанного с невысказанной тоской по тому, кем Ки Хун стал для него, – это передать его деньги и вещи дочери. Чтобы та никогда не оказалась на месте отца и не признала его страданий. Ин Хо отдал дочурку 222 брату, а сам в тот же день отправился в Америку, чтобы сейчас остановиться у ворот дома Ка Ён. В руках – коробка картой на которую, он перевел, неистраченную им часть его выигрыша, его вещи и.. куртку, что Ки Хун носил на обоих играх, вещь, что несёт в себе крупицам его духа. Возможно, отдавать именно ее не стоило, слишком уж пугающая для девочки-подростка вещь. Но другого способа выразить мысль, насколько хорошим человеком был ее отец, и чего это ему стоила, Ин Хо не находил. Он протянул коробку девочке, маленькой копии Ки Хуна, пояснил: — Я… друг твоего отца. Не то чтобы, он совсем врал, он действительно считал Сона своим… другом. Но на подкорке неприятно скребла мысль: а что сказал бы на это сам Ки Хун? Смог бы принять это утверждение? Или категорически возразил бы? Ведь дружил он вовсе не с распорядителем ненавистных Игр на выживание, а с игроком 001, Ён Илем, который для Ки Хуна, наверное, всё-таки умер во время восстания? Ка Ён выглядела растерянной, но вскоре та сменилась нарастающей злостью и разочарованием: папа ведь так к ней и не приехал. — Он попросил вам передать мне что-то? — она нахмурились — скажите ему, я больше не стану ждать его звонков. Я ничего от него не хочу. Говорить правду девочке не хотелось, но и позволить чтобы она так думала об отце.. С губ хоть и ровно, но сорвалось быстрее, чем хотелось бы: — Господин Сон Ки Хун погиб. Я принес тебе его вещи. Хотелось сказать еще. Сказать, что ее отец был героем. Что он спас ребенка. Что он…любил ее, в конце-концов, но Ин Хо не посмел. Кем бы он не представился Ка Ён, на что-то он не имел права, а что-то было бы совсем уж слишком для ребенка. Главное она узнал, остальное ей не нужно. Хван дожидается пока Сон с примесью нескрываемой горечи на лице, примет из его рук коробку и уходит. Это лучшее, что он может сделать, пока Ка Ён не решиться задать вопросы– исчезнуть. Немедленно сесть в машину и уехать, раствориться, словно его здесь никогда и не было.