Такие разные способы избавления от стресса

      Чонсу вдавливает педаль тормоза со всей силы в пол, шины скрипят об асфальт, управление всего на несколько мгновений теряется, авто виляет из стороны в сторону, но этого хватает, чтобы толпа вскрикнула. Чонсу крепче хватается за руль и выдыхает: машина выравнивается и наконец-то затормаживает с лёгким толчком. Мгновение поделённое на миллион — ровно столько длится тишина, прежде чем воздух вокруг него взрывается криками и хлопками, которые никогда не замолкают на гоночной трассе.              Чонсу закрывает глаза. Сегодня он пришёл первым, и все лавры достаются ему. Это приятно, это тешит его самооценку, но встречаться с толпой бушующих зрителей — не всегда охотно.              Он делает глубокий вздох и открывает глаза, тянет ручку, распахивает дверь и вылазит наружу, отдавая себя на растерзание. Шум, глухо пробивающийся сквозь салон, на улице становится просто невыносимым, оглушающим, охватывающим каждый миллиметр тела. Все похлопывают Чонсу по плечам, жмут ему руку, мелькают улыбающимися лицами перед глазами и всё трогают-трогают-трогают его. Он смущённо моргает, пытаясь ни с кем не сталкиваться взглядами. Ему неловко как будто за самого себя, за свой проезд, хотя и дураку понятно, что откатал он хорошо. Соперники, оставшиеся позади, только-только подъезжают к финишу, но их уже не встречает никто: Чонсу отворачивается, чтобы не ощущать на себе эти буравящие взгляды.              Он пытается разглядеть сквозь толпу знакомое лицо где-нибудь вдали, но чужие руки уже утягивают Чонсу дальше — праздновать.              Бурные обсуждения, чьи-то громкие шутки — много всего и сразу. Чонсу затягивают в хоровод поздравлений и выпивки, но он вежливо отказывается. Трасса к этому времени пустеет, люди расходятся, толпа редеет. Чонсу выходит на свежий ночной воздух, наполненный приятной прохладой, ласкающей горячую кожу. Знакомое лицо он больше не ищет — знает, где сейчас точно сможет найти Хёнджуна.              Вдалеке всё ещё слышны людской гомон, музыка и смех, но это уже где-то не с ним, где-то там. Чонсу оглаживает корпус автомобиля — охлаждённый ночью метал, стёсанные шины. Отражение луны на гладком покрытии, ещё не успевшем испещриться царапинами и сколами. Чонсу снова хлопает дверью и садится внутрь. Трасса точно та же, но ощущения теперь другие — какая-то спокойная умиротворенность в преддверии расслабления и долгожданного спокойствия. Чонсу зевает — время переваливает за полночь.              Он поворачивает ключ, и двигатель с тихим гулом начинает работать. Машина едет плавно, мягко, почти скользит по дороге — усталый, вымотанный зверь после гонки из последних сил.              Чонсу выворачивает руль и съезжает с трассы за трибуны. Там стоит непривычная темнота, разбавленная только тусклым светом одинокого фонаря. Ряды гаражей тянутся во все стороны, уходя куда-то в непроглядную черноту. Машина почти ползёт мимо них — тут не гоняют, а восстанавливаются.              Одинокие группки людей стоят у открытых ворот гаражей, из которых на дорогу льётся свет. Огоньки подожённых сигарет похожи на оранжевых сверчков на полотне чёрного. Чужие взгляды медленно с украдкой провожают Чонсу, некоторым знакомым он сдержанно кивает и продолжает ехать дальше, вглубь лабиринта.              Где-то на его окраине вовсе пропадают люди, но зато вырывается полоска света из-под приподнятых ворот одного из гаражей. Чонсу паркуется у него и глушит машину. Нетерпение мягким волнением колышется в сердце, но Чонсу всё равно замирает на мгновение, давая себе погрузится в абсолютную тишину и наконец-то расслабиться. Он вновь поднимает взгляд на луну — неполную, уже надкушенную справа — и делает шаг, пригибается, оказываясь внутри.              Не слишком навязчивый запах моторной смазки, инструментов и чего-то ещё окутывает его, липнет к одежде и волосам. Некоторые из гонщиков кривятся от него и редко бывают в гаражах, но Чонсу он молчаливо нравится и отчего-то успокаивает.              Мягкий тёплый свет заливает пространство, Хёнджун как и всегда сидит рядом с верстаком на старой шаткой табуретке и ест рамён, недавно заваренный кипятком. Желудок Чонсу жалобно урчит — он ничего не ел с обеда.              — Ужинаешь? — начинает Чонсу по неизменной привычке и подходит к верстаку, опирается на него руками, с улыбкой поглядывая на Хёнджуна. Тот предлагает ему съесть всю пачку. Чонсу сначала отказывается, но потом всё равно берёт в руки палочки и замолкает, занятый лапшой. Бульон, шиплющий от специй язык, жирно блестит на губах, все мысли голодно, эгоистично концентрируются только на еде. Хёнджну поглядывает на него, подперев голову рукой.              — Ты сегодня хорошо постарался, — и улыбается. Чонсу чувствует как на щеках его запекается румянец от гордости и смущения. Скромные похвалы Хёнджуна всегда на вес золота для него.              — Спасибо, — он прожёвывается и отставляет опустевшую упаковку. На дне желудка приятная тяжесть, согреваящая тело, губы до сих пор горят, наливаются алым из-за специй — взгляд Хёнджуна неосознано липнет к ним, Чонсу чувствует. — Мне кажется после сегодняшнего проката надо будет поменять шины. Или, может быть, они ещё протянут.              На самом деле, Чонсу не знает: он вообще не разбирает в том, из чего состоят автомобили, как они работают — может только на каком-то самом базовом уровне. Гораздо лучше у него получается водить, или даже нет, не так — справляться со стрессом, врываясь в адреналин на трассе. Побочные эффекты работы в офисе и общения с клиентами.              Хёнджун же в этой сфере бог и идол. Без него машина Чонсу уже бы на своей второй-третьей гонке не выдержала и ушла в кювет, развалилась прямо на высокой скорости. Чонсу это прекрасно понимает и готов преклоняться, целовать мыски чужой обуви. Хёнджун это тоже знает, пожалуй, даже слишком хорошо.              Его не очень любят на гонках. Хёнджун молчалив, со своими странностями и никогда не участвует в попойках, не поздравляет победителей. Он сам ограждается от других высокой стеной и держится особняком — все вокруг это чувствуют и не контактируют с ним лишний раз. А Чонсу с первого раза не понял. Со второго тоже и в один из дней чудом эту стену перелез, оказался в её чертах. После этого Хёнджун как будто перестал напрягаться рядом с ним, расслабился и раскрылся совершенно по-новому. Чонсу ничего не оставалось, кроме как взять и влюбиться.              — Я займусь этим завтра, — тянет Хёнджун, и Чонсу промаргивается, совсем забыв про шины, рассеянно кивает. Они замолкают.              Хёнджун поднимается первым и, проходя мимо, касается его плеча, заставляет вновь вынырнуть из мыслей:              — Поедем домой?              Чонсу бросает взгляд на часы: близится первый час ночи, а его жизнь офисного планктона начинается с девяти утра. Чёрт бы побрал: и его, и эту жизнь, и выматывающую работу.              — Домой, — выдыхает Чонсу и поднимается следом.              Они загоняют машину в гараж, гасят свет, запирают двери поплотней. Откуда-то издалеко всё ещё доносится музыка с попойки, Чонсу на пару мгновений прислушивается к ритмичным битам, содроганиям воздуха, прежде чем вновь сузить всё своё внимание до Хёнджуна, выгоняющего на свежий ночной воздух свой байк японской модели. Молочно-лунный свет льётся на его начищенный гладкий бок, лижет новенькие запчасти. Хёнджун надевает шлем, протягивает другой Чонсу и занимает место у руля. Чонсу спешит перекинуть ногу через сиденье и сцепить руки на чужом животе. Хёнджун высокий, тощий, прекрасный. Хёнджун его — мысль эта согревает и будоражит слишком сильно.              Хёнджун отталкивается ногой от земли, гравий скрипит под его ботинками. Мотор байка с рёвом заводится и стартует, гаражи по бокам превращаются в одну цветную, вырвиглазную полосу, лица людей, сигаретные огоньки окончательно смазываются, тухнут на фоне быстро сменяющейся обстановки. Чонсу жмурит глаза и прижимается ещё ближе. Он не любит водить вне гонок: слишком нервничает от вечных пробок и лезущих под колёса пешеходов. Весь свой стресс Чонсу привык скидывать на трассе ночью при высокой скорости и без лишних помех на дороге. В остальном же сидеть за рулём его напрягает, и это полностью ложится на плечи Хёнджуна.              Даже с закрытыми глазами Чонсу может сказать, когда они въезжают в город: слух накрывает смазанный гомон, обрывки музыки, тарахтенье двигателей, шум от колёс. Они сбавляют скорость, начинают тащиться медленнее, просто невыносимо, и Хёнджун, чувствуя его изводящее нутро нетерпение, сворачивает в ближайший переулок, добираясь до их дома окольными путями. Так дольше, но однозначно быстрее, без пробок.              Чонсу расслабляется и открывает глаза. Он уже представляет себе, как они припаркуются в полутёмном дворе, как поднимутся наверх, разуются у порога. Его неожиданно переполняет любовь к Хёнджуну, приступ чувств к нему, и Чонсу хочет сказать спасибо, выразить благодарность за всё то время, что они бок о бок вместе.              Рёв двигателя постепенно сходит на нет, уличные фонари и вывески магазинов перестают бить в глаза мигающим светом. Дом рядом, уже где-то здесь.              Они паркуются в тихом, спальном дворе, жильцы которого давно спят. Вверх, вверх по лестнице на пятый этаж. Чонсу хихикает от накатившего счастья — запоздалого отката после гонки, — а Хёнджун шикает на него. Коридоры темны, сонны, в окнах не горит свет.              Ключи позвякивают в замочной скважине, дверные петли скрипят и они наконец-то оказывается в маленькой съемной квартирке, где проживают последние несколько месяцев вдвоём. Помещение встречает их непроглядной тьмой. Хёнджун нащупывает выключатель от тусклой лампочки в прихожей и сбрасывает в беспорядке обувь у входа, Чонсу заботливо вешает на крючок свою куртку.              Они прямо так и валятся на постель: всё ещё в наполовину уличной одежде, пропитавшейся запахом гаража. Хёнджун полуложится у изголовья кровати, опираясь острыми крыльями лопаток на стену, Чонсу устраивается на нём сверху, тычась лицом в чужую шею. От длинных крашеных волос сильнее всего пахнет машинным маслом — отвратительно, но Чонсу обожает этот запах.              Он осторожно целует бьющуюся венку на шее Хёнджуна. Потом облизывает её, ощущает на кончике языка солоноватость пота. Хёнджун лишь на мгновение напрягается, прежде чем со вздохом расслабить каждую мышцу. Он кладёт ладонь на макушку Чонсу и поглаживает, перебирает непослушные пряди. Чонсу же скользит выше — к подбородку, челюсти. Водит кончиком носа по коже, щекоча считывая чужую реакцию. В конце концов, доходит до губ.              У Хёнджуна пирсинг нижней губы — холодное металическое колечко, которое Чонсу сначала осторожно прихватывает зубами, а потом тоже облизывает, целует. Ему нравится с ним играться: оттягивать, двигать из стороны в сторону, согревать до температуры их тел. Все эти игривые ласки неизменно переходя в поцелуи — затяжные, влажные. Звуки наполняют тишину спальни, пружины старой кровати скрипят, когда они переносят свой вес по матрасу.              — Тебе ведь сегодня к девяти? — хрипло спрашивает Хёнджун в перерыве между поцелуями, а потом тихо смеётся. Чонсу стонет:              — Не напоминай, — и приподнимается, ныряя ладонями под чужую футболку, цепляясь за её край, стаскивая через голову. На обнажившийся торс Хёнджуна чуть робко через окно поглядывает луна, и жадно, смело — Чонсу.              Он проходится ладонями по бокам, рёбрам, оставляя белёсые отпечатки пальцев. Хёнджун сначала улыбается, затем хмурится, стонуще выдыхает. Чонсу проворно справляется с молнией ширинки на чужих джинсах и тянет за шлевки вниз. Хёнджун кладёт ладонь на его руки:              — Подожди, ты же сегодня выиграл, приехал первым...              Чонсу отчаянно мотает головой, пряди отросшей чёлки приземляются ему на лицо:              — Если бы не ты, от меня и моей машины остались бы только груды обломков ещё давным-давно. Мы оба это знаем. И, кстати, если ты не заметил, это тоже один из моих способов снять стресс, — усмешка без поддразниваний мягко расцветает на лице.              Хёнджун улыбается и закусывает губу — соглашается. Чонсу сцеловывает родинки на его животе и бёдрах, заставляя учащённо дышать, а после поддевает пояс боксеров. Хёнджун снова находит одну из его рук, они переплетают пальцы, держась. Чонсу всё-таки ныряет ниже, Хёнджун — задыхается, и всё тут же становится неважным.              Всё, пожалуй, кроме их любви.