Рыцарь крови

Служители Крови были обязаны носить белое. Как символ их праведной чистоты, добровольной жертвы. Капитан знал, что среди орденов наследников Кровавых Ангелов были те, что не ограничивались кровью слуг - те, что купались в ней, перерезая глотки пленникам и рабам, или те, кто пожирал тела врагов прямо на поле боя. Он презирал их. Рыцари Крови балансировали на грани моральных принципов легиона. Не абсолютное воздержание, не варварская вседозволенность. Компромисс, позволявший избежать безумия и еще не подпадающий под критерии ереси. По крайней мере, так они сами считали. Статус старшего капитана позволял Габриэлю содержать нескольких личных слуг, но три месяца назад он выбрал одну. Из скромности, может, благородства? Смешно. Подобное стало ему чуждо, кажется, в первые сто лет службы. Потому что одной было достаточно? Конечно, нет. Им никогда не было достаточно, в этом - вся суть. Обычно смертные его раздражали, чаще он просто забывал об их существовании. Но Лилиан была... хорошей служанкой? Спокойная, мягкая, абсолютно покорная, она исполняла любой приказ без пререканий. В логове Капитана всегда была безупречная чистота, тишина и… всегда она. Когда была нужна. А когда нет – девушка будто исчезала, растворяясь в воздухе. Но, главное, все же, было не в этом.

***

Когда гермодверь отъезжает в сторону, впуская смрад прошедшей битвы, она уже стоит на положенном месте — перед широким столом с мерцающими голопроекциями. Все в идеальном порядке — свитки, белоснежный лен платья, ее осанка. – Здравствуйте, Господин. Он даже не заходил в оружейную, и керамит брони, покрытый пылью артиллерийских ударов и высохшей грязью чужой крови, глухо грохочет по плитам пола. Почему? Жажда. Острая и горячая, как клинок, вонзившийся в горло после боя. Но не только. Сегодня слишком много криков. Слишком много разлетающихся тел. Обычно это – бледный фоновый шум. Сегодня – какофония, отдающаяся глухим гулом в костях. Отвлекающие факторы недопустимы, ему нужно было вернуться в прежнее состояние полного бесчувствия. Не покоя. Никогда покоя. Его шаги - остаточная вибрация в полу и тихое шипение сервоприводов. Тень накрывает ее целиком. Он редко говорил и никогда не снимал шлем. И сейчас… просто смотрел. На ее спокойное, чуть опущенное в почтительном поклоне лицо. На хрупкие плечи, без тени тяжести долга. На тонкие плавные руки, не дрожащие, лишенные всякого напряжения. Габриэль поднимает руку, огромную, закованную в силовую перчатку. Пальцы, способные раскрошить череп, как яичную скорлупу, движутся с хирургической точностью. Касаются оголенной шеи. Не грубо, но и не нежно. Как мастер проверяет инструмент. Большой палец находит пульсацию сонной артерии. Задерживается там. Мерный стук маленького сердца отдается эхом в его теле. Тук-тук. Тук-тук. Такой неспешный, умиротворенный. Без тени страха. Как и всегда. Катетер, стерильная игла, ритуальная чаша для крови – все это лежит нетронутым на столике неподалеку. Фарс. Такой же, как и “особый статус” Служителей Крови, белые одежды, акцент на добровольности. Попытка сказать самим себе, что потакание слабости может быть священным. Габриэль не питал иллюзий. Он наклоняется. Медленно. Шлем приближается – тускло горящие алым линзы, ровное, глубокое дыхание, как работа огромного двигателя, усиленное респиратором. Она чувствует кожей исходящий от брони жар. Остаточное тепло битвы, плюс внутренняя печь его нечеловеческого метаболизма. Глубокий вдох. Воздух с протяжным глухим свистом наполняет системы фильтрации. Она пахнет теплой тканью, мылом, собой. Цветочным ладаном с нижних уровней крепости, из женских покоев Служителей. Тонкий, чистый аромат. Ему кажется, что жажда замирает где-то под диафрагмой, на мгновение разжимая когти. Но мгновение проходит. Рука соскальзывает на затылок, фиксирует голову. Он не снимает шлем. За черным керамитом размыкаются с влажным звуком челюсти. Металлический клык-игла пронзает кожу без какого-либо усилия. Ощущение боли давно притуплено, она даже не морщится. Дыхание замедляется, покорное сердце ускоряет бег. Без страха, всегда без страха. Жажда проходит кривую дугу от раздраженного ожидания до зудящего воя, и снова опускается в тишину краткого удовлетворения. Он не показывает, но тело его испытывает удовольствие - мышцы, распаленные боем, расслабляются. Нервы сглаживаются. Зрачки, скрытые темнотой шлема, расширяются. И когда он отстраняется, клык уже скрывается в темноте вокс-респираторной решетки. Он мог бы осушить несколько таких человечков, и все равно остался бы голоден, но постоянный микродозинг давно сгладил пики. Рука, удерживающая затылок, ослабляет хватку. Начинает отстраняться, но потом останавливается у щеки. Огромная ладонь зависает в воздухе, не касаясь лица. Линзы скрывают взгляд, вокруг только тишина и мерный гул его присутствия. Мгновение проходит, за ним другое. И тогда Лилан чуть наклоняет голову, аккуратно прислоняясь к раскрытой ладони. Она смотрит в алый туман линз, будто способная различить что-то в их мареве. – Господин? Мягкий вопрос-утверждение. Ее щека в обрамлении его руки. В адамантиевой клети ребер что-то медленно вздыхает. Не жажда, за два столетия он различал каждый ее оттенок. Это было другое желание. Мозг, привыкший моментально находить ответы на тактически значимые вопросы, бросает все силы на идентификацию несанкционированного чувства. Желание близости? Чуждо. Желание тепла? Безразлично. Желание… Обладания. Жизнью, без ее уничтожения. Удержания пульса, без ощущения его затухания. Его рука задерживается еще на секунду, а после отстраняется. Он отходит к столу, она остается на месте. – Можешь идти. Грохочет его голос. И она совершает почтительный поклон и уходит, оставляя его смотрящим на мерцающие схемы. Родная система Сакрифицум Воленс, с алеющими на границе сектора маркерами тиранидской угрозы. Ладонь ложится на поверхность стола, ощущая холод, но помня в нервах бархатный след ее тепла.