Сердце.

Бомгю открыл глаза рано. Утро ещё белело пасмурной полосой где-то под потолком. Блеклой, еле живой, совсем чуждой. Голова не болела, но кружилась. Во рту застыли ночные слëзы. Звезды мерцали на дне бокала. Их остатки глянцем разлились по полу. Мраморные белые плиты, как обескровленная плоть, вдруг ощутили в своих чëрных венах нужную для жизни жидкость. Бомгю не обращал внимания на осколки. Ноги не жгло — ступать было неустойчиво. Одеваться смысла не было. Всë на втором этаже было разворочено, а внизу, где он уснул, не было ни одного сменного элемента одежды. Рубашка впитала в себя две алые жидкости. Губы Бомгю опухли. Глаза оставались заплаканными, но слишком иссохшими. Песком будто посыпали и внутри и снаружи. Веки было легче оставлять закрытыми и идти на ощупь. В глубине квартиры зазвонил телефон. Странно, ведь Бомгю был уверен, что тот вчера испустил дух где-то у стены, в которую прилетел. Интересно, что ещё удостоилось пощады от вселенной? Пальцы левой руки задрожали. Бомгю попытался просто их напрячь. Не выходило. Ни согнуть, ни разогнуть. Как бесполезные отростки, они лишь дëргались, вызывая оглушенную со вчера тревогу. Трупы рыб из разбитого аквариума были собраны Бомгю в прозрачный полиэтилен. Золотая. Калико. Красная. Чëрный сомик. Ещё один. Сердце молчало. Его не вырвали, но ощущение было именно такое. Оно наверняка валялось где-то здесь. Тоже. Бомгю обошёл диван. Осколки шуршали по мрамору. Чëрные вены взбухли, заполнились до отказа. Бомгю поднял своë сердце с ковра. Оно заляпалось. Стучало тихо. Откинув с одного из желудочков лишние крупные соринки, Бомгю проследовал за своей идеей на кухню. Нож поднять не было сил. Сковорода раскалялась медленно. Масло зашипело. Бомгю взвесил сердце в правой руке. Оно было тяжелее ножа. Шкворчание прервал новый звонок. Телефон бренчал дольше. Жужжал где-то на полу. Бомгю поднял пачку сигарет со столешницы. Зажигалку поднять не вышло. Пришлось идти за спичками на второй этаж. Лестница была треснутой в нескольких местах. Каждый шаг Бомгю тормозил. Замирал. Ждал, что именно эта разломится пол его весом. Левая рука всё ещё дрожала. Но теперь её не нужно было напрягать для этого. Запястье свело, стоило спичкам оказаться в руке. Губы зажали фильтр. Левая придавила коробок к груди. Правая чиркнула. Раз. Два. Со второй попытки. Первый вдох был самым лучшим. Как и всегда с утра. Небо было белым. Пасмурно-серым, если точнее. Город будто прифотошопили к нему. Или небо к городу. Сеул разъедал туман. Как перекись водорода разъедает кровь. Сердце легко перевернулось на другой бок само собой. Бомгю погладил его селиконовой лопаточкой и прошёл дальше. Туда, где слышал телефонную трель в последний раз. Субин. Опять он со своей гиперопекой. У Бомгю всë хорошо. Телефон отправляется в окно. Бомгю кидает его так легко. Ни капли желания вернуть. Там его больше ничего не интересует. Грудина заскрипела. Сердце было готово. Бомгю залил его водой и поставил на медленный огонь. Вторая сиграета. Вторая спичка. Раз. С первого раза. Губы испустили кровь, растягиваясь в улыбке. Она вытекла сквозь трещинки и красные отпечатки зубов. Зеркало было странно-выпуклым. Бомгю в нëм не нуждался. Нож упал на пол. Бомгю отпнул его к дивану. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. С пятого раза. Уже десятая сигарета. День близился к концу. Сердце уместилось на тарелке. Бомгю облил его кисло-сладким соусом, который собрал тряпкой с пола. Мрамор всё равно не нуждался в таком колличестве крови. Бомгю не ждал. На этот раз. Он никого не ждал. Плазма осветила синим экраном. Бомгю выбрал свой любимый некогда сериал. Он был чёрно-белым. Раз. Два. Три. С третьей попытки. Левая рука перестала дрожать. Филейный нож — единственный, который Бомгю смог отнять от магнитного держателя. Лезвие скользнуло между тканей. Вилка подхватила часть предсердия. Губы обожгло чëрной кровью. Сигарета оказалась затушена об скукоженную аорту. Ночь была на самом своëм пике. Бомгю смаковал каждый кусок. Каждую часть своего сердца Бомгю принимал так, как ей подобает. Жевал-измельчал-дробил. Сигарет уже не было. Утром, когда двери в квартиру открылись, впуская в квартиру того, кто втаптывал сердце Бомгю в пол прошлой ночью, всë встало на свои места. Бомгю уже не было.