В поисках смысла

Раздался громкий хлопок дверью, и комната погрузилась в полутьму, которую лишь изредка прерывал свет лавовой лампы в углу. Надменная, уверенная и раздражающая улыбка стремительно сползает, а в теле становится настолько тяжело, что хочется выть. Джекс потер потяжелевшие глаза, протяжно выдохнул и сделал несколько шагов вперед, машинально садясь на пуфик. Мысли крутились с бешеной скоростью, словно пленку в его голове раскрутили настолько, что изображения наслаивались друг на друга, не давая возможности разглядеть хотя бы что-то вменяемое. Джекс жутко устал. Он откинул голову назад, медленно расправил ноги, коснувшись коробочек с дисками видеоигр и окинул скучающим взором комнату. Она настолько часто была в приглушенных тонах, что Джекс и позабыл, как она выглядела на самом деле: пастельного тона стены, разноцветный шкафчик со всеми возможными изобретениями для пранков и розыгрышей — от подушек-пердушек до дудочек, от веревок до шариков с водой, от ручек, ножей до… до шаров для боулинга. Кролик скривился, заметив выпирающий бочок шара в шкафу и отвел взгляд к кровати. На ней был сущий бардак: мятое одеяло и простыня, разорванные в клочья подушки и мягкие игрушки, а с потолка свисало около сотни различных ключей. С одним зубьем, или с пятью, с округленным, сдвоенным, треугольным и других форм колец или же вовсе с изображениями всех обитателей Цирка. Джекс устало ухмыльнулся. В темноте и полной тишине ему было спокойней. Гораздо лучше, нежели на свету, где ты должен широко улыбаться, делать вид, что тебе нравится происходящее вокруг и веселить себя, лишь бы самому не отбросить коньки раньше времени и отвлекать от тяготеющих мыслей других. Другие… А достойны ли они были того? Мысли перескакивали с одной на другую и Джексу было тяжело сконцентрироваться, хотя особо не предпринимал попыток сдержать их. Он устроился поудобней на пуфике, сложил руки на животе и слегка скатился вниз, чтобы лежать на спине. Вздохнул, расслабленно опустив уши. В темноте было хорошо. Она приятно укрывала нежным одеялом, прижимала к себе и молча наблюдала, не задавая лишних вопросов, не приставая к его самочувствию или поступкам, не заставляла делать что-то, а просто была рядом. Скрывала его, настоящего, от всех, чтобы не почувствовать боль и разочарование еще раз. Он натерпелся. В этом темном одиночестве было хорошо… Так же хорошо, как в объятиях мам- Джекс дернулся, недовольно рыкнул. Несуществующее сердце забилось в груди, а странная короткая паника лениво схватила его за горло, выбивая из него воздух. Ну нет, вот так глубоко не стоило думать. Он перевернулся на живот, развел руки в стороны и вжался в мягкую ткань пуфика, устремив пустой взгляд в дверь. Дверь. Выход. Помни. На лице снова показалась слабая ухмылка. «Вот же дурочка мелкая. Действительно думает, что это место — сон. Пыталась в первый раз сдристнуть и более того, ушла в пустоту… Я честно впечатлен ее стойкостью, я думал она чокнется еще быстрее, но она держится. Все через это проходили и я тоже. Если бы только она могла пролететь дальше в Пустоте, она бы возможно лучше меня разглядела выход… Но ниче, она рано или поздно смирится, как и все мы. Она кажется вполне интересной, несмотря на ее срывы… может получится и сдружиться? Бред какой-то.» Кролик провел ладонью по лицу, чтобы расслабить затекшие мышцы щек, скрестил руки и положил на них подбородок. Он ощутил надоевшее ощущение резиновой ткани перчаток и примитивной гладкости его текстуры. Давно привычная грусть и упадок жизненных сил навалились на него с новой силой, даже несмотря на то что здесь, в такие моменты, он чувствовал себя в безопасности. В этом мире нельзя было умереть, не нужно принимать пищу или спать, но если бы у него выдался такой шанс, он бы с удовольствием покончил с собой. Как-нибудь весело. С шуткой. А зачем грустить на смертном одре, если можно расшибиться в лепешку или прострелить себе голову со смехом, так чтобы кусочки мозгов брызнули на кого-нибудь? Было бы забавно. Вообще, он много экспериментировал со своим мультяшным телом: ломал или выгибал конечности, отрывал уши, душил себя, пытался утопиться, бил тяжелыми предметами, сжигал, но когда ему надоело отсутствие хоть каких-то эффектов в виде боли или сожаления за поступки, а так же постоянные нагоняи от вездесущего Кейна, он переключился на остальных. И им было все равно, физически. И Джекс был далеко не глупым человеком, так как понимал, что мог нанести рану гораздо глубже пинка или резкого толчка в яму с шипами — а эмоциональную травму. Но он особо не задумывался об этом. Не хотел убедиться в своем безумии и мудачестве еще больше. Да и всем было друг на друга плевать, так чего волноваться? Даже Кейн перестал упрекать его за пакости, есть ли смысл? Мысли мучительно скреблись внутри черепной коробки, раздражая, заставляя погружаться в еще более черные глубины собственного сознания, из которых на следующий день будет сложнее выходить, особенно с постоянной ухмылкой на лице. Плечи медленно опустились, пуфик под ним прогнулся, но все еще удерживал хозяина, даже невольно грел. Когда вообще он в последний раз ощущал хоть что-нибудь по-настоящему? «В этом чертовом мире все не настоящее, Джекс. Абсолютно все, даже заботливость Рагаты или слезы Гэнгл. В этом нет никакого смысла, потому что мы все здесь заточены навеки, и каждый не помнит за что и почему. Интересно, а каким я был? Плевать, это уже не вернуть и никогда не узнать. Но тогда, откуда эти воспоминания о ма… и о чем-то… нет, не хочу об этом думать блять!» Как хорошо что Кейн не настроил цензуру в мыслях. А то бы Джекс точно окончательно сошел с ума от собственной беспомощности, однако он, как и все остальные, ощущал это каждый день. Да, он все еще живой человек, в образе фиолетового кролика, со своими мыслями, желаниями, дырявым сознанием, волей и предпочтениями, но они абсолютно ни на что не влияли. Они были лишь материалом для игр Кейна, инструментом, игрушкой, которой можно было вертеть, разбирать и собирать как угодно, и никто не мог повлиять ни на что. Даже возразить. Да, у них был «Ящик предложений», но давайте будем честны, когда конферансье заглядывал туда в последний раз? Вчера? Неделю назад? «Странно, я не знаю сколько точно тут торчу, но помню свой первый день. Столько паники, мата, я столько всего разрушил в процессе и пытался выбраться всеми возможными способами, но все было впустую. Еще тогда я был полнейшим придурком и трусом. Прятался от всех, бегал, чуть ли не рыдал, как последний слабак. Но. Куини и другие ребята были очень добры… что очень нелепо, но… А имя… оно как будто всегда было со мной, ну конечно, я же его выбрал!.. И там был Кауфмо, он был хорошим…» Что-то больно колет в место, где должно быть сердце, внезапно уголки глаз задребезжали и в них собралась влага, а зрачки превратились в квадратики, тревожно подрагивающие в желтых глазницах. Джекс вскочил, быстро вытер слезы, чувствуя как паника захлестывает его с новой силой. Он уставился на тот самый шар для боулинга, оскалился, сдавил пальцы в кулаки. Внутри было очень много ощущений и чувств, хотелось кричать, рвать на куски и сделать хоть что то, что выразит его боль и придаст смысл хоть чему-то. Хотя бы чему-то. И почему то злость на погибшего Кауфмо была сейчас для него таким смыслом. Джекс подошел ближе, грубо схватил шар, без труда поднял и опустился с ним на пол, касаясь коготками его текстуры. — Ну и что ты молчишь, урод? — процедил он через зубы, развернув к себе три точки-углубления. — Ты сказал тогда, при первой встрече, что эта штука мне поднимет настроение. Ты серьезно? Мы… ты постоянно таскался с этой херней, играл, учил меня сбивать тупые кегли и сейчас от тебя ничего не осталось. Только этот шар. Доволен? Нашел выход? Джекс говорил мрачным тоном чтобы никого не разбудить, несмотря на то что чувства отчаянно пробивались сквозь тело и пытались найти выплеск. Его переполняло. Боль, обида, сожаление и ненависть кишели в нем, а он усиленно сдерживал, потому что это крайне неуместно сейчас — орать на шар для боулинга. Кролик крепче сдавил его в лапах, в надежде что он покроется трещинами, но ничего не произошло. Никакое усилие здесь не имеет значения. Джекс горько усмехнулся. — А я ведь говорил тебе что это полная фигня. Но нет, ты у нас резко стал настырным и решил копать глубже, пока в конце не превратился в ебаку. Знаешь, друг, это было очень тупо и ужасно… Ты же был примером для меня. Примером устойчивости, силы и позитива. А теперь что? Ты просто… просто ничто и оставил меня наедине с клоунами. Вон даже шут к нам присоединился, ты возможно его увидел. И выходит что, это и моя судьба тоже? Да не-е, я гораздо сильнее чем ты, так что не переживай. Злая гримаса медленно сползла с лица, делая Джекса еще более измученным. Боль, хотя сложно это было назвать болью в привычном понимании, скорее нечто огненное растеклось по его телу, проникая в каждый маленький пиксель, насыщая невыносимым теплом. Запястья становились тяжелыми, ноги наливались свинцом, а к горлу подкатил ком. Губы мелко задрожали. Он чувствовал, как терял контроль над эмоциями, как ненавистное чувство беспомощности и безысходности переполняли. Коготки заскользили по поверхности шара, издавая противный скользящий звук, мир перед глазами снова задребезжал. Джекс вскочил, высоко поднял шар над головой и только хотел швырнуть в стену, как вдруг натолкнулся взглядом на фотографию, висевшую на покосившимся гвоздике. Это была семейная фотография. Точнее той «семьи» которая была когда-то давно. Это был день рождения Джекса, по крайней мере так сообщил Кейн тогда. Он сам стоит у большого тортика, улыбается, более естественно, чем обычно. Слева стоит забавное змееподобное существо с шерстью, в хвосте он держал сверток подарков, мультяшный лягушонок с красной бабочкой, широко расставив лапки в стороны и указывая тросточкой на именинника. Стоял так же и Королер с ножиком готовящийся к нарезке торта вместе с Куини и конечно же рядом был и Кауфмо. Клоун в желтой форме и нелепым колпаком что-то говорил Джексу прямо в ухо, поздравлял и радостно улыбался, обнимая того за плечо. Кролик любил это воспоминание. Но не эту картину, поэтому и повесил за дверью. Он с трудом оторвал ступни от пола, подошел ближе к картине и осторожно стер пыль с поверхности, из-за чего улыбка Кауфмо стала ярче. Он внимательно вглядывался в глаза-точки клоуна напротив, что-то внутри пыталось отговорить его отвести взгляд, но он не мог. Не хотел. Он хотел снова увидеть как блестят его зрачки, слышать его заразительный смех и оказаться в этом дне рождении, застрять там навсегда, ощущать радость, желание жить и… близость? Слеза медленно потекла по щеке. Джекс вздрогнул, оскалился и со всей силы ударил шар об стену, повыше картины, чтобы не задеть. Ударил еще раз, особо не давая себе отчета действиям. Он бил шаром снова и снова, проделывая с каждым столкновением глубокую лунку, из-за чего книги со шкафа рядом тряслись и падали, а на стене появлялись трещины. Джекс часто дышал, тело напряглось, уши опустились. Боль, сожаление, ненависть и все давно не высказанные эмоции вырывались из него, подобно стрелам, разрывали цифровую плоть и сводили с ума. Кролик сделал еще один удар и медленно опустил голову, закрыл глаза и сдавил челюсти, чтобы не вырвались всхлипы. Какой позор. Он медленно опустился на колени. Шар глухо упал на пол и откатился к ножке кровати, отвернув свои черные «точки». Он больше не мог контролировать и признавать в данный момент — он плакал. Слезы медленно стекали по щекам, дрожал. Сам для себя не заметил, как обнял себя, прижимая руки к себе. На лице выросла нервная улыбка, тихий смешок вырвался из глотки: — Как жалко. Какой я слабак-то все-таки! Не хуже Гэнгл… скоро точно чокнусь как Королер… Или уже? Я не знаю… Всем плевать, почему я должен переживать и кто-либо переживать обо мне? Все кончается, разве ты не видишь? Все ушли. И они уйдут. И… Блять, хватит! Хватит! Джекс небрежно стер слезы кулаком, но они наглым образом возвращались, словно по какой-то глупой программе, но ему уже было плевать. Плевать. Плевать. Он выпрямился, болело все тело, мысли становились громче и громче, а изображения на картине, как ему показалось, начали неожиданно двигаться, он даже начал слышать их речи, и вкус примитивной текстуры торта. Но вдруг тишину прервал короткий звук открывания двери. Джекс даже не шелохнулся. Не отреагировал, как луч света накрыл его, выдавая его жалкий вид, его сломанность и растерянность, словно маленького кролика нашли охотники и ему больше некуда бежать. Знакомый силуэт с растрепанными волосами и нелепым бантом проскользнул внутрь комнаты, закрывая за собой дверь. Она тихонько опустилась рядом с Джексом, раздался шорох платья, и до тошноты надоевший голос: — Джекс? Ты в порядке? Что случилось? Он медленно повернул к ней голову. Рагата ужаснулась, но не подала виду, лишь обеспокоенно глядя на отстутсвующее выражение лица Джекса, его уменьшенные зрачки и довольно заметные дорожки слез. Напряженная тишина нависла между ними могильной плитой, тревожность вспыхивала внутри женщины с большей силой, угрожая выйти наружу, но она старалась сохранять напускное спокойствие. Единственное, что выдавало ее с потрохами это покусывание губ и настороженный, пронзительный взгляд. Джекс мелко трясся, глядя ей в ответ, так непривычно, жутко было видеть без его дурацкой улыбки, без озорных искорок в больших глазах и с поднятыми ушами, а вот таким — беззащитным. Оба не решались приблизиться друг к другу — обычно в такие редкие моменты кролик отпихивал женщину с угрозами и матами вдогонку, а любые ее прикосновения приносили ему дискомфорт, неловкость. Рагата не хотела приносить еще больше неудобств, потому что прекрасно видела, как состояние Джекса все больше и больше катилось в бездну: он становился все более жестким, намерено подвергал друзей опасности, бил без причины, а после того как Кейн решил лично создать для Джекса NPC в виде Риббита… Он не выходил из комнаты целых две недели, и только сегодня впервые вышел из, чтобы побродить по шатру и вернулся обратно. — Джекс. Ты знаешь, ты всегда можешь поговорить со мной. Мне… мне жаль, что ты такое испытываешь, правда. Я боюсь представить, что ты ощущаешь сейчас, но… Вдруг Рагату резко перебили. Неожиданно крепкие руки Джекса обхватили ее за талию, он уткнулся к ней лицом, стискивая зубы в болезненном оскале. Конфетное сердечко быстро забилось в груди куклы, чувствуя, как жилистое тело вжимается к ней сильнее, словно пытаясь найти опору. Длинные пальцы осторожно цепляются за ткань платья, вынуждая выпрямить спину. Рагата тихонько вздохнула, ее губы тронула слабая улыбка, но без единого намека на издевку или злорадство — только понимание. Мягкие тряпичные руки аккуратно приобнимают его за плечи, без требований отдачи, а просто — с искренней теплотой. Раздаются тихие всхлипы. Глубокие, сиплые и тяжелые, большая ладонь женщины скользит по согнутой спине парня, улавливая каждый вздох и новый порыв слез. — Не уходи. Прошу. Выдавил из себя Джекс, сильнее натягивая примитивную текстуру платья Рагаты. Та не против, лишь слегка повела плечами, чтобы было удобнее сидеть вместе. Он утыкается макушкой ей в грудь, прижимается всем телом и пододвигается, впитывая ее странное тепло, нежность и спокойствие. Он до конца не знал, искренно ли это все или снова ее очередное глупое притворство, но сейчас ему хотелось верить в лучшее. Даже если эта вера была красивой ложью. — Я не уйду, Джекс. Все хорошо. Я здесь. — Только посмей рассказать кому-нибудь… — Никому. Здесь только мы с тобой. Джекс всхлипнул. Тяжело вздохнул, вбирая больше воздуха и заплакал. Снова. Он ненавидел себя за происходящее. За то что он расклеился, за то что снова ревет как маленький ребенок, что снова позволяет себе слабость. Да и еще на глазах этого лицемерного существа, которое не оставлял попыток прийти к нему, успокоить. Кролик сжимал глаза, продолжал тихонько плакать, чувствуя, как его поглаживают по голове, нежно проводя по ушам. Похлопывают по плечам и ничего не просят, не торопят, позволяя раствориться в мгновении столько, сколько было необходимо. Этот момент, казалось, длился бесконечно. Рагата с особой нежностью гладила парня по голове, осматривая свежие вмятины на стене, разорванные плюшевые игрушки, разбросанные книги и во всем этом хаосе из боли и отчаяния было нечто живое — та самая семейная фотография. Рагата грустно вздохнула, разглядывая знакомые лица друзей, которые давно гнили в цифровом подвале. Они все потеряли рассудок и всех она не успела спасти, за кем-то недоглядела, на кого-то случайно накричала, а за кем-то… Женщина нахмурилась, пытаясь отогнать неприятные воспоминания и невесомо касается губами ко лбу Джекса, на что тот слегка вздрагивает и глубоко вздыхает. Джекс не хотел двигаться, он крепко, но в то же время бережно сжимал куклу в объятьях, словно боясь что та исчезнет и гладил по плечам, наслаждаясь касанием к тряпичной текстуре. Слезы закончились, или по крайней мере его моделька не предназначена для воспроизведения такого количества слез, поэтому он прижимался к ней, молча глядел в пол и спокойно дышал. Сознание было совершенно пустым, вокруг ни звука, ни музыки, ни криков, ничего — только размеренное дыхание, шорох ткани и едва слышимое урчание. Было так… приятно? Рагата устало улыбнулась, наблюдая за Джексом и осторожно взяла того за плечи, отстранив от себя. Его лицо было потерянным, задумчивым и вялым, без его фирменной улыбки и безумного блеска в глазах, что одновременно и пугало, но и одновременно притягивало. Ведь только при ней он мог быть настоящим. Жалким, слабым и эмоциональным. Она до сих пор не знала почему, хотя ей постоянно казалось, что все делает недостаточно, но где-то в глубине души она знала, что Джекс ей благодарен. Он никогда не скажет об этом напрямую, но ей хотелось в это верить. Джекс до конца не понимал зачем он делится своими чувствами с таким лицемерным существом, что сейчас заботливо вытирало слезы с щек. Ведь он знал что ее забота — напускная и неискренняя, что она это делает больше по принуждению из-за нехватки любви, но в это хотелось верить. Кролик накрыл ладони женщины своими, прижал уши к голове и чуть нахмурился, пытаясь собраться с силами. Та молчала, терпеливо ожидая от него ответа, лишь устроилась по удобнее. Резиновые перчатки мягко прикасались к хрупкой ткани Рагаты, такие большие, крепкие, но отдающиеся странным теплом. Или просто ей хотелось этого ощутить на самом деле и от того сознание неожиданно создало это чувство? Она не хотела знать. Сейчас это было неважно. — Спасибо. — проговорил Джекс, отведя взгляд. Плечи опустились. — Неужели больше никто другой не мог меня успокоить? — На самом деле нет. Тебя хоть и давно не было, и многие успели отдохнуть от тебя… — на лице Джекса проскочила усмешка, Рагата неловко прикусила губу. — Но я хотела позвать на праздник в твою честь, потому что я единственная здесь, кто помнит об этом. — Что за праздник? — Твой день рождения. Ты забыл? Джекс удивленно посмотрел на нее, глаза-квадратики задрожали в центре глазниц, а уши встали торчком, словно два радара, сканирующие информацию. Время в Цирке течет незаметно, один день вытекает из другого, и трудно понять, какой примерно сегодня день, месяц или год. Но его насторожило не само явление внезапного праздника, а то что Рагата помнит. Помнит об этом в принципе. Невероятно горячо стало где-то в груди, что-то затрепыхало и ухнуло. Он покрепче сжал чужие ладони и широко улыбнулся, показывая желтые зубы. Зрачки увеличились, пристально вглядываясь в Рагату, а та лишь усмехнулась, поглаживая того большими пальцами. — Нет, конечно же помню. Забавно, что ты этого не забыла, неужели втюрилась в меня? — Что? Нет! Просто ты же мой друг, а о таком как-то неправильно забывать… Мы решили тут устроить тебе небольшой столик, может пойдешь? Хочешь? Там даже торт есть, его Гэнгл с Зубл испекли… — Ладно, уговорила. Все равно мне нечем сегодня заняться, да и интересно насколько вы облажались со свечками. — Как будто ты сам знаешь сколько тебе лет… — Конечно, но ты все равно остаёшься самой старенькой из всех нас. Встанешь или помочь тебе, спина не болит? Джекс плавно встал, небрежно, с не охотой отпуская руки Рагаты, и зашагал к выходу, зажмурившись от света. Рагата покачала головой, подобно уставшей матери от проделок сына, аккуратно поднялась и пошла рядом с ним. Отряхнула платье и закрыла дверь. Они шли вместе молча, каждый погруженный в свои мысли и разрушающиеся по швам роли — Джекс ощутил близость и нежность, пускай и ненадолго, а Рагата поняла, что даже своим присутствием и бездействием может сделать кому-то хорошо. Они оба чувствовали, что что-то изменилось. Но что именно, им еще предстоит узнать. Теперь у Джекса был свой смысл. Он был и раньше, только теперь кролик не собирался больше этого отрицать.