Кофе с коньяком
6 июля 2025 г., 15:38
— Здрасьте, Марья Сергеевна! — привычно расплываясь в широкой улыбке, отрапортовывает Кораблёв. Ещё и на ноги подрывается, как будто бы услышав команду: «Смирно!». Вот уж кому точно всё равно, какая у неё там должность. — Чаю хотите?
— А покрепче ничего нет? — вопросом на вопрос отзывается Швецова. И вместо того, чтобы снять с себя пальто, делает несколько спешных шагов и прямиком в нём же плюхается на стул перед майором. Будто бы совершенно обессиленно.
Лёня слишком давно её знает, чтобы не напрячься. Слишком сильно беспокоится, чтобы просто взять и без внимания оставить по всем аспектам не лучшее состояние. Слишком отчётливо ощущает ей же самою не до конца ещё разобранные флюиды, чтобы ходить вокруг да около.
— И чего у нас с настроением?
— Я никудышная ученица.
Маше слишком больно от произошедшего, чтобы продолжать эти иглы внутри себя сдерживать. Слишком страшно от собственного сумбура мыслей и чувств, чтобы не жмуриться, а наконец взглянуть на Кораблёва. Слишком невыносимо всё, чтобы к кому-то другому сейчас идти.
— Пойдём-ка, — решительно объявляет Лёня, свой стол огибая.
— Чего? — она хмурится, будто бы из сна вырванная и не успевающая соображать, что и к чему тут в реальности. — Куда? Лёня!
Швецовских попыток отмахнуться от него как от назойливой мухи да руки его с плеч своих скинуть Кораблёв, кажется, вовсе не замечает. Подумаешь, дёрнулась в руках. Что с того, что по плечу его огрела? И не такие сопротивления случались на его оперском веку!
— Пойдёмте-пойдёмте, — не сдаётся Лёня и всё же поднимает следователя на ноги, бережно подталкивая к выходу из кабинета. — Проветримся — и вы мне всё расскажите.
--
Возле перил набережной Лёня оставляет следователя на каких-то минут пять, не больше — пообещав крепчайший кофе и наказав никуда не исчезать, пока его не будет. Маша негласное обещание соблюдает — будто бы для собственной же уверенности и невозможности лишний шаг сделать даже металл ладонями сжимает, отрешённо глядя на воду. Кораблёв появляется даже раньше — протягивает плотный бумажный стаканчик и отчего-то слишком выжидательно на неё смотрит. Почему — ясно становится уже через миг, когда Швецова делает глоток и тут же одёргивает одну руку, а второй касается лица. Как будто обжигается. — Что это?! — выпаливает, глядя на довольно улыбнувшегося спутника ошарашенными глазами. И вновь подносит пальцы к губам, не то ощущения таким образом проверить желая, не то чувства пусть даже немного притупить. — Кофе с коньяком, — вновь став серьёзным, Лёня буднично пожимает плечами. Будто бы и правда ничего особенного не происходит. — А кофе добавить забыли? — Марья Сергеевна, вы ведь сами хотели покрепче, — любезно напоминает Кораблёв. И буквально следом же, зрительного контакта со Швецовой не поспешив прервать, касается рукой её ладони, сжимающей стаканчик, и настойчиво приподнимает и направляет к ней же ближе. — Пейте-пейте. Плохого не посоветую. А у вас видок такой, что средства лучше и не придумаешь.--
Сжимая кулаки, Кораблёв как за спасательный круг хватается за Машино разбитое состояние. Одно лишь оно не позволяет ему сейчас сорваться с места, наплевать сначала на правила дорожного движения, после — субординацию, и начистить наконец товарищу Филонову наверняка сменившуюся бы на недоумение и даже испуг мордашку — иначе ведь не реагируют, когда врываются в кабинет и, не щадя мундира, выдёргивают из-за стола. Но Лёня отчаянно держит самого же себя в руках — не для того, чтобы остаться посреди города одной, пришла к нему Швецова. — И я с одной стороны понимаю, что Виктор Иванович по-другому не мог… — продолжает она, жадно хватая воздух губами. — Но Филонов… и… мне никто ничего не попытался сказать… объяснить. И эти слухи… и я… я ведь уже свыклась с этой мыслью! Идиотка… такая идиотка… Примерила на себя это чёртово начальственное кресло! Дёрнувшись как от удара током, Швецова заходится вдруг нервным смехом, проходится ладонью по лицу, окончательно разрывая паутинки стойкости, сдёргивает вдруг ставший в чём-то виновным платок с головы и, вцепившись к ворот Лёниной куртки, как в брошенный утопающему спасательный круг, прижимается к его плечу, отчаянно не всхлипнув даже, а буквально простонав. — Ну чего? — на миг теряясь, проговаривает Кораблёв куда-то в пустоту. Чтобы уже через мгновение будто бы удар сердца пропустить, надёжной рукой к себе ближе Швецову прижать, чувствуя, как дрожат цепляющиеся за его плечи ладони, почти с ума сойти от сбитого рыданием дыхания у самого уха, и успокаивающе приняться поглаживать, в волосах её пальцами путаясь. — Чего ты? Главное, что живы-здоровы все. И Виктор Иванович всё во благо сделал. — У меня за спиной, — негромко бросает она в ответ, а следом осекается, вновь крепче сжимая майорское плечо. — Ты видишь? Он собой меня прикрывает, а я… подлянку какую-то разглядеть пытаюсь. Просто порадоваться назначению не могу. Никудышная из меня ученица… — Бросьте вы ерунду говорить, Марья Сергеевна. Сейчас ведь накрутите на эмоциях, навыдумываете всякого, а потом жалеть будете. — Лёнечка… — её дыхание обжигает шею, и в любой другой ситуации Кораблёв просто бы прикрыл глаза, наслаждаясь моментом, а не пытался бы по биению её сердца вычислить, насколько всё критично в состоянии, и куда затягивают Машу её же собственные мысли. — Мне давно так больно не было. — Всё пройдёт. Вы выдохнете — и всё пройдёт, — заверяет он, не сомневаясь. — Нужно просто немножко времени. И чего вы в самом деле? — Кораблёв спрашивает, шёпота не спеша повышать — едва отстраняясь, дыханием кожу слегка опаляет и почти неосознанно губами на миг касается измявшихся на виске волос. — Как будто совершенно безвыходная ситуация. И не с таким мы с вами справлялись! Они действительно справлялись. Вместе. И с буквально фонящими смертельной опасностью угрозами — прямиком на расстоянии вытянутой руки ощущаемыми. И с подставами в ходе затянувших их «междоусобных войн». И с природными катаклизмами, засосавшими в, как это обычно и бывает, в совершенно не предполагаемый момент. Швецова совершенно прекрасно всё это помнит — оттого и пришла с рвущимся от боли сердце. К нему. Не к Луганскому, клявшемуся в ЗАГСе быть с ней рядом и в горе, и в радости. Не к не вызывающий никаких сомнений Люсе — ей вот только и половины из того, что они вдвоём с Кораблёвым прошли, не известно. Не к ни раз выручавшему Панову, нашедшему бы и сладенького чего для успокоения, и медицинского спирта накапавшего бы. Все хороши, конечно — но Лёнька никакой конкуренции не требует. — Сдалась тебе эта начальственная должность. — Что? — Маша хмурится, отстраняясь от его плеча, и первые пару мгновений разве что полноценно сконцентрироваться на Кораблёве пытается, куда более осознано в глаза его взглянуть. — Что ты такое говоришь? — вроде как сердится… но почему-то всё больше по привычке, для порядка, невесть кем прописанного. Швецова осторожно выпутывается из его объятий, и Лёня не смеет её останавливать. Боится, что не поймёт, что вместе со всем миром обидится и на него тоже, что рванёт куда-нибудь, накручивая себя всё больше… он провожает взглядом, как она делает глоток «кофе с коньяком», отставляет бумажный стаканчик обратно на перила и следом руками в них же упирается, ладонями лицо закрывает, но на этот раз не от опаления алкоголем спасаясь, а раздражённую слезами кожу успокаивая. Помогает едва ли. Впрочем, внутри всё так же саднит куда серьёзнее. Кораблёв извечным рыцарем застывает рядом. Не касается. И взгляда в то же время старается надолго не отводить. — Ну, сами подумайте, — начинает всё так же ровно — будто не у него же в груди колотится напряжение вперемешку с тревогой, — вечное сидение в кабинете, оперативки, с которых не сбежать, сославшись на неотлагательные дела в рамках расследования, дёрганье оттуда, — машинальный кивок куда-то в небо, — от которого тоже никак не отделаешься. И самое главное — никаких расследований. Так чтобы не контролировать, где-то по-старшинству подсказывать, а самостоятельно вести. Марья Сергеевна, вы ведь от тоски взвоете, если не будете на трупы выезжать, даже самые вонючие и обезображенные, злодеев допрашивать, всем своим авторитетом давя, по городу мотаться, отрабатывая кажущуюся дурной версию да плюя на слова начальства. Через каких-то пару месяцев взвоете! Я-то вас знаю. — Дима говорит… — Да ваш Дима всё, что угодно скажет, лишь бы вы со службы ушли! Ему всё равно — в младшие следователи вас разжалуют или в заместители министра переведут, — выпаливает Кораблёв, взгляда со Швецовой не разрывая. И, прекрасно видя, как отблеск её глаз меняется, спешит продолжить, пока она не осознала всё окончательно и среагировать не успела: — он ведь подследственным вашим был — изначально знал, с кем связывается. Вы не скрывали от него профессии, наверняка ничего не обещали. Чего он теперь начинает?! Марья Сергеевна, ты ведь опытный следак! Ну, не тебе вестись на эти дешёвые разводки и попытки эмоционально раскачать. — Лёнь. — Вам плохо, вы на всю систему обижены, а он вместо того, чтобы поддержать, талдычит про увольнение да Ковина пытается очернить. Ковина! — эмоционально треся устремлённым вверх указательным пальцем, повторяет Кораблёв, словно бы изначально следователь могла не расслышать. — Единственного человека из всей следственной верхушки, кто за тебя заступился! Да Луганского ещё и в помине рядом не было, когда Виктор Иванович уже был на вашей стороне. Всегда на вашей! Так какого же Луганский теперь смеет хоть что-то о нём говорить?! Кораблёв замолкает так же поспешно, как и распалился каких-то пару минут назад — будто бы намеренно стремящуюся к продолжению речи обрывая. И слов у него в запасе достаточно, и воздуха в лёгких… сил продолжать смотреть в полные слёз и болезненности глаза не хватает. Её глаза. Он запрокидывает голову к небу, ловя прохладные дуновения ветра, на миг зажмуривается, протяжно выдыхая, и всё же решает неправильным не договорить всё то, что разрывает душу. Важное из всего того. — Вы, кажется, давно не напоминали нынешнему, почему с бывшим разошлись. — Кораблёв, перестань! — выкрикивает отчаянно. На деле не зная, что почти что оглушает её сейчас сильнее — Лёнины слова, или то, что что-то внутри робко и негромко докричаться пытается о правдивости заверений майорских. — Ты сейчас сам в очернение скатываешься! — Просто констатирую факты, — не думая соглашаться, пожимает плечами майор. Всё так же не отводя взгляда и будто бы саму Швецову полагая загипнотизировать. Вырвать из порочного круга пропитанных обидой мыслей, встряхнуть — фигурально, но совершенно отчётливо, убедить, более ни слова не говоря, в том, что пробивающиеся сейчас сквозь непроглядную мглу лучики — единственный ориентир на пути к истине. Громогласно, но совершенно точно — к спасению. — Да ты… — возмущение будто поддых бьёт, напрочь сбивая дыхание. И прежде чем Марья Сергеевна за привычной непоколебимостью успевает спрятаться да среди «проклятий» ещё не высказанные за сегодня отыскать — необдуманно и как-то так по-детски, с буквально фонящей обидой — Кораблёв, все эти чувство вины потом вызвавшие бы планы обрывает одним резким мазом. На деле — крепко сжимает её плечи, решительно притягивает Швецову к себе, плюя на так тщательно самим же собой возводимые границы, и бескомпромиссно прижимает к своей груди. — Т-ш-ш, — протягивает у самого уха и трепетно принимается дожидаться, когда Машу начнёт отпускать, возвращая в реальность. В ту самую, в которой далеко не каждый второй настроен против неё. — Я молчу. Молчу про мужа. Может, ещё кофе с коньяком? Или просто кофе? А потом пойдём сводки смотреть на предмет ваших любимых — запутанных и непонятных дел. — Кораблёв… давай пока просто постоим. Вот так.
