Ветер в ветвях

Всё вокруг казалось страшным дурным сном. Отчаянно хотелось проснуться — с криком, с отчаянно бьющимся сердцем, и осознать — кошмар. И от него останется только простыня в поту, а все остальное — развеется с утренним туманом. Мерзкие, зловещие твари, посреди ночи обрушившиеся на Западную Гавань, словно перелетная колония ненасытной саранчи. И подобно саранче, они не знали пощады, уничтожая все на своем пути — вот только то были не колосья, но живые люди. Живые до того момента, как встречались с безжалостными клинками этих чудовищ. Блэйдингов, как объяснили позднее. Ах, да какое это имело тогда значение?! Важно было лишь, что жители деревни, которые еще совсем недавно разговаривали, занимались своими трудами, улыбались и бранилисьс, теперь падали на землю, будто подсеченные серпом колосья. Глаза, еще вечером смотревшие на тебя, полные жизни, ныне остекленели и застыли. Или вовсе были вырваны, и на их месте теперь зияли темные окровавленные провалы. Крики людей, вопли напавших, треск горящего дерева и скрежет оружия — все это ввинчивалось в мозг, наверное, до конца жизни, чтобы время от времени потом возвращаться кошмарами об этой ночи. Дым лез в глаза, но лишь резал и жег, не в силах скрыть чудовищное зрелище: зрелище того, как монстры резали людей, как входило их оружие в податливую, теплую плоть, исторгая крики, стоны, проклятия и потоки крови. Сцены впитывались в мозг, чтобы потом вернуться… Все казалось мучительно медленным, невозможно было успеть ко всем. И лишь этой болотной медлительностью объяснялось то, что еще жив. Что ни один зазубренный клинок еще не развалил тебя надвое. И отчаянно хочется спасти всех. Не хватает заклинаний — хватаешься за кинжал, вгоняешь в спины, шеи, затылки. И это так странно — чувствовать, как под твоей рукой сначала противится, а потом расступается кожа, и мышцы под ней, оказывается, так легко проткнуть. И не важно, что кожа серо-зеленая и покрыта шипами-наростами. Но не ждешь, когда под твоей рукой перестанет биться пульс — одним движением выдергиваешь кинжал, и даже жутко становится от того, каким плавным выходит движение, будто привычным, — шепчешь слова заклинания, оглушая очередного врага, и загоняешь лезвие ему в ямку между ключиц. На лицо падают капли чужой крови, но это не имеет значения, главное — драться. Спасти кого только можно из жителей деревни, уничтожить всех, кто угрожает, убивает, жжет. Тут не только эти странные шипастые твари, еще серые дварфы, однако они не шипят это жуткое «Ка-лак-Ча», от которого по спине проходит холодок. Впереди искры, вспышки, запах озона, — непростая стычка, вместе с Эми и Бевилом вы стремитесь туда, но громогласный окрик волшебника Тармаса призывает остановиться. Невольно замедляешь шаг, готовый швырнуть заклинание, но не раньше, чем поймешь, что происходит… А вот Эми — нет! Она понеслась на колдуна-инородца, попыталась поразить его лучом холода, но слабенькие чары лишь растеклись по защитной сфере, что окружала монстра. — Стой! — кричишь, отчего-то не догадавшись остановить её заклинаниями — до сих пор не укладывается в голове, что можно не в шутку швырять в друга чем-то безобидным, но призывать чары, которые всерьез могут ранить или подчинить волю. А дальше все слишком быстро: рывок, голоса, ослепительные вспышки, волна отдачи, грозящая сбить с ног. И — всё. Когда перед глазами наконец прояснилось, не было на выжженной полянке колдуна-инородца, не было и калейдоскопа призванных чар — уровня, которого тебе до того и воображать не доводилось. Только ночь, пожары, немногие выжившие и — трупы. А прямо перед тобой — тело Эми, еще теплое, и остекленевшие глаза, в которых застыло выражение обиженного недоумения, беззвучно кричат о смерти. Словно вопрошают у мира вокруг, как все это могло случиться? Почему? Как могло не получиться? Ведь Эми была лучшей ученицей Тармаса, и должна была стать могучей волшебницей. И катятся из собственных глаз слезы от этих вопросов, и хорошо, что можно свалить эти слезы на стелющийся по земле дым от догорающих домов. А еще за растрепавшимися длинными волосами не видно лица. И ты стискиваешь в объятиях остывающее тело, как никогда при жизни, зарываешься лицом в волосы Эми. Они еще хранят ее — живой — запах, а ты не в силах и слова вымолвить, в горле ком — словно кадык внутрь вдавили, и дрожат губы, и ты кусаешь их до крови. Перед зажмуренными глазами проносятся сцены из прошлого — как вы с Эми затаивались на чердаке дома Тармаса, читали книги из его библиотеки. Не магические, которые он запрещал трогать, но самые разные — про театры в крупных городах, про известных авантюристов и путешественников. А потом представляли себя на месте тех актеров и путешественников, и так хорошо было блаженно мечтать еще вчера, путая пальцы в волосах друг друга, и смотреть, как качаются на ветру ветви садовых деревьев. Приговаривать, «вот в следующем году, по весне, когда сады зазеленеют…». И все-таки удается прохрипеть — отомщу. И пусть слышат только ты, да Эми, да ветер в черных ветвях, этого довольно. Больше никого и не надо.

***

— Во-от это цаца! — Бишоп аж присвистывает и отодвигает полупустую кружку, глядя на вошедших, вернее, на одну из вошедших — солнечную эльфийку. — Такую бы завалить! — Попридержи язык, следопыт, — зло цедит в ответ Дункан Фарлонг. — Да какое тебе дело до пришлой девицы? — Презрительное фыркание Бишопа звучит как-то подчеркнуто мерзко. — Она — моя племянница! — Суровый, непривычно жесткий взгляд Дункана заставляет Бишопа осечься. — Да ну тебя… — бормочет тот, не развивая спор и позволяя придать всему сказанному вид потасканной скабрезной шутки. Сейчас не с руки ссориться с Дунканом — не тогда, когда хочешь завалить его племянницу, потому что девка нарывается буквально всем своим видом. Один вздернутый подбородок чего стоит! Так и напрашивается, что бы ей задрали голову, открывая шею — золотисто-молочную — синяки с такой долго не будут сходить. И рост — идеальный, чтобы целовать — зло, грубо, буквально насилуя языком. А талия — ощущение, что можешь переломить её, если сожмешь покрепче обеими руками. Бишоп скалится, осушает кружку одним глотком, в голове носятся шалые, горячие фантазии, где центральное место отведено ей — племяннице Дункана. — Тебя как звать? — резко спрашивает следопыт позже, когда эльфийка проходит мимо его столика. Мозолистые, жилистые пальцы сжимают тонкую руку повыше локтя, сжимают крепко, и Бишоп надеется, что под тонким рукавом останутся синяки — его метки, пусть пока только от пальцев. — Эшейди Фарлонг, — невозмутимо отвечает она, прямо глядя Бишопу в глаза. Хватка её не пугает, по крайней мере, не заставляет даже вздрогнуть, лишь вызывает прищуренный взгляд золотисто-зеленых нечеловеческих глаз. — Отпусти. — Не просьба, но скорее приказ, и звучит он так, будто нет сомнения, что ослушаться — нельзя. Обычная манера всех магов. Если они не будут уверены в том, что колдуют, в том, как звучат чары, то никогда не научились бы повелевать даже незначительными чарами. Но Бишоп сопротивляется чужой воле и еще не отпускает, тем более, что рука под пальцами оказывается неожиданно жилистой и твердой — девчонка упражнялась в фехтовании. Не слишком удивительно, но занятно. — Эшейди? Странно звучит, — скалится он, — будто откуда из Чалта или какого Шу-Лунга. Золотистая тонкая бровь иронично выгибается: — А ты, выходит, знаешь что-то кроме « Затонувшей фляги» и ближайшего леса? — Но на вопрос она все же отвечает: — Моя мать много путешествовала, так отчего бы ей не дать своей дочери необычное имя? Бишоп скалится от насмешки. Дерзость этой девчонки еще больше вызывает в нем желание подчинить и сломать. Отчаянно хочется стереть с точеного лица это уверенное, ироничное выражение, увидеть её слезы, крик, стоны боли и страсти, которые будет исторгать её нежное горлышко, когда Бишоп наконец овладеет Эшейди. Жестко, грубо, и не прислушиваясь ни к единой мольбе. Похоже, он замечтался. Резкий рывок приводит его в чувство — Эшейди не стала больше говорить и рассчитанным рывком высвободила руку, уловив момент. — Не витай в облаках, ворона в глотку залетит, — бросает эльфийка через плечо, и Бишоп сжимает кулаки, глядя на удаляющуюся спину, на плавно покачивающиеся бедра, подчеркнутые струящимися юбками. И отчего-то задевает, что она не спросила, настоящее ли его имя «Бишоп».

***

— Будь с ним осторожнее. Бишоп опасный человек, — тем же вечером говорит Дункан племяннице, когда зал «Фляги» пустеет. Даже самые усидчивые забулдыги уже расползлись по домам и ночлежкам, а ночных клиентов ждать не приходится. Нынешние беспорядки в доках приучили местных трактирщиков и содержателей гостиниц не оставлять двери открытыми на ночь. — Дядя, я не ищу его общества сама, — спокойно отвечает Эшейди, — но и бежать, едва он с тобой заговаривает, смешно и глупо. — Он нехорошо на тебя смотрит. — Это его проблемы. Дункану кажется, что звучит это слишком легкомысленно: — Я бы так не сказал, Эшейди. Если Бишоп всерьез захочет… познакомиться с тобой поближе… — Я смогу за себя постоять, — резкий прищур, голова дерзко вскинута, и Дункан в этот момент даже догадывается, что могло так раззадорить следопыта. Однако каким бы хорошим ни было актерское мастерство Эшейди, эти повадки племянница Дункана прятать просто не захочет. — Я не сомневаюсь, — Дункан устало вздыхает, — но он может раскрыть тебя. — Постараюсь этого не допустить, — уже серьезнее. Не допустит, когда все уже зашло так далеко, но пока не перестало иметь значения. Большинство тайн отживают свой срок. И зачастую достаточно быстро. — Зачем тебе вообще это понадобилось? — Что бы меня было сложнее найти, вероятно? — Тогда тебе стоило выбрать не «Флягу». — Пожалуй, — лукавый взгляд, — но о том, что цель моего пути Невервинтер, знал лишь Дэйгун, — а он не из болтливых. — Вот уж точно, — и даже Дункан не удерживается от смешка при воспоминании о брате.

***

Лунный эльф ворожит над волшебным Осколком в груди Эшейди, пальцы не касаются даже ткани платья, но от этой близости идет по коже дрожь, а на кончиках пальцев покалывают искорки. Остается успокаивать себя тем, что так часто бывает от принятия на себя магии. Это немного похоже на другую близость — и в этом единственная причина. Потому сердце бьется часть-часто, дыхание перехватывает, а мысли путаются. Это очень, очень похоже на… Нужно одернуть себя. Что за бредовые мысли! Тем более что до свершения мести еще далеко. Чтобы отплатить за смерть Эми, придется дойти до главы этих блэйдингов — гитиянки, и одолеть их. Но путь будет долгим. Сосредотачиваешься на словах Дункана и Сэнда. Осколки, мудрец, путь в Черное Озеро. Что ж, пусть будет так. Правда, сначала предстоит решить, с кем придется идти рука об руку в закрытый квартал. — Стража или воры. — Веселенькое будет дельце, если я свяжусь со стражей, — фыркает Нишка, недовольно помахивая хвостом. — Да мои друзья меня на смех поднимут, если узнают. — А ты можешь быть уверена, что ворам можно доверять? — вкрадчиво спрашивает Элани. — Ба! Даже звучит смехотворно. — Келгар качает головой и хлопает себя по бедрам, словно стряхивая саму возможность сотрудничества с Муар и ее бандой. Эшейди ж, по большому счету всё равно, только взгляд то и дело возвращается к резким чертам лица Сэнда. Жаль, что он не сможет ничему тебя научить… Должно быть, он много знает… разной магии. Но ты не волшебник, ты не учишь чужие заклинания, с тобой лишь те, что просыпаются в тебе сами. Впрочем, тебе это всегда только нравилось, так откуда же тогда такие странные мысли? Но надо сосредоточиться на деле… Двое за стражу, Нишка — против. И, нет, дело ни в каких-либо предпочтениях, просто если судить, что результат тебе нужен скорее… — Мы будем сотрудничать со стражей, — говоришь уверенно, окончательно. Нишка смотрит чуть обиженно, но не спорит, только хвост её выписывает за спиной нервные фигуры. — Могу поинтересоваться, почему именно такое решение? — неожиданно вступает Сэнд. — Любопытно? — Обмен понимающими взглядами. — Что ж, изволь. Муар в городе недавно, в то время как у стражи есть какой-никакой опыт. Основа. Если вынудить стражу дать обещание, больше шансов, что оно будет исполнено. В конце концов, глядя изнутри, сможешь узнать то, чем на них можно будет давить, а вот Муар, возможно проще будет убить тебя, чем связываться. — Потрясающе. — Голос Сэнда саркастичен, ладони оглашают зал двумя короткими хлопками — ироничные аплодисменты, но в то же время, чувствуешь, это не издевка, что-то другое. Ироничное, но… признание. Теряясь в догадках, не находишь ничего лучше, чем изобразить театральный, несерьезный реверанс — поддержать шутку, если это даже не совсем шутка. И только после этого Сэнд соизволяет пояснить, — Я услышал в твоих словах лишь сугубый прагматизм и логику. — Он чуть склоняет голову к плечу и внимательно вглядывается Эшейди в лицо, словно пытаясь прочитать в нем что-то, на что прежде не обращал внимания. — И ни слова о том, что хорошо или плохо, по закону или нет… — Я ищу оптимальный путь к своей цели. — Пожимаешь плечами, здесь тебе скрывать нечего. — И если сейчас он не создаст нам проблем с законом, зато позволит завести некоторую репутацию, то это просто удачно сложилось. Эти слова чуть успокаивают Нишку, отметая возможные подозрения в конченой законопослушности лидера, зато заставляют хмуриться и качать головами Келгара и Элани. — Справедливо, — соглашается Сэнд. — Приятно работать с тем, кого ведет не только огонь в сердце, но и рациональность в голове. А то я уже начал было думать, что последнее тебе чуждо. Голубые глаза мага смотрят прямо, словно в самое сердце подо всеми покровами. Снова не по себе, и кажется, что Сэнд видит тебя насквозь, будто бы он уже догадался. Ну думать так нет объективных причин, а значит, надо держать удар. — Всему свое время, и ото всего своя польза. Занятный обмен любезностями. Остро чувствуешь двойное дно, второй смысл, но зачем это Сэнду? Испытывает? Насмехается? Как бы то ни было, в определенном смысле это даже весело, уж точно не дает расслабиться.

***

Тяжелый взгляд сверлит спину между лопаток. С трудом удерживаешься от того, чтобы не оглянуться через плечо, чтобы посмотреть, цела ли ткань. Бишоп тоже не дает расслабиться, только по-своему. Ему в отличие от Сэнда, нет дела до двусмысленных бесед с тобой. Его ты интересуешь в плане чисто физическом. Он уже вышел на охоту, и жертва в ней — ты. А ведь Дункан предупреждал… впрочем, это тоже по-своему забавно. Ощущать себя жертвой, ничего не скажешь, ново. Жертвой такой… «брачной» охоты. В конце концов, ведь именно нежелание становиться добычей гитиянки и толкнуло Эшейди в нынешнюю интересную ситуацию. Бишоп уже несколько раз пытался зажать Эшейди по углам таверны, однако удавалось либо удачно вывернуться, либо мешало появление нежелательного свидетеля. Так что пока даже магию не приходилось для защиты применять, а синяки, которые все-таки умудрялся оставить следопыт, Эшейди не слишком волновали. Сегодня взгляды в спину были особенно горячи. А учитывая, что Дункан после обеда намеревался отлучиться для беседы с одним из поставщиков, у которого думал заказать что-то для будущего праздника, следовало ожидать хода следопыта. В сознании стремительно проносится воспоминание недавнего разговора. — Эшейди, ты действительно нарываешься, — качала головой Элани. — Знаешь, что он опять будет к тебе приставать, так ушла бы! Или тебе это просто нравится? Я понять тебя не могу! — Все просто… — Костяной гребень продолжал невозмутимо скользить по длинным золотистым волосам, разделяя их на аккуратные пряди. — Это похоже на поединок. И если я уйду с поля, я проиграю. Тело не цель, только средство, важно, кто в итоге, чью волю переломит. И совершенно неважно, что в процессе он пару-другую раз полапает меня. — Тебе не противно? — Элани смотрела очень удивленно. — Это мелочи. — Небрежно отмахиваешься. — И потом, всегда можно просто умыться. Важно, что ему не удастся заставить меня его опасаться, что он сможет зайти не далее, чем я ему позволю. — А если не сможешь? — Ммм… Значит, один тур останется за ним. — Становится весело, словно в крови гуляет изрядно хмеля. Угроза со стороны Бишопа проста и понятна — знаешь, как себя держать и что делать, и в целом, оно кажется достаточно забавным. — Тебе просто нравится его дразнить, — с усмешкой замечает Нишка. — Может быть и так… — А плутовка-то, пожалуй и права. Это новость? Да не то чтобы. — Но Дункан прав, Бишоп опасен. — Не надо недооценивать меня, Элани. — Ласковая удыбка. А во взгляде — сталь. Поскольку атака ожидаема, ответ наготове. Да и, признаться, все новые и новые синяки на предплечьях стали несколько надоедать. Слишком однообразно. Бишоп, быть может, хороший следопыт, когда он в лесу, но незаметно подкрасться на лестнице для него становится невыполнимой задачей. Его желание явно обозначает его присутствие рядом, он слишком хочет подчинить, подавить, и это не менее ощутимо, чем взгляд в спину. Но мало того: быть может, Бишоп считает, что запах выпивки будет хорошей маскировкой в кабаке, однако, это ошибка. Перегар слишком однозначен. Потому успеваешь вовремя подставить кинжал, когда смуглые пальцы уже почти сомкнулись выше локтя. — Ты слишком предсказуем, Бишоп. — Предельно невозмутимо. Стоишь, прислонившись спиной к перилам, ненавязчиво поигрывая кинжалом. — Сучка! — тяжело дыша, он зажимает окровавленную ладонь. Взгляд бешеный — зрачки расширены. «А ведь так может и убить попытаться», — мысль ясная, но она пьянит. И уже хочется, чтобы Бишоп попытался. Опасность возбуждает, нет смысла отрицать это. — Мне всего лишь надоело однообразие. — И улыбка — самодовольная, уверенная, вызывающая. Её не нужно и пытаться репетировать перед зеркалом, она или есть, или нет. Расчет верен. — Шлюха! — Бишоп бросается вперед — стремительно, что едва различаешь движение. Успеваешь лишь в последний момент выскользнуть из захвата, ловко перескочить несколько ступеней. Ни в коем случае не показывать, что это было не так просто. Новый рывок, плавный уход и… Что-то идет не так. Движение обрывается, ткань трещит, ступени впиваются в спину, и лишь чудом успеваешь подставить руки. Бишоп наступил на длинный подол. Хах… Да, нечего отрицать, это было неожиданно. Пытаешься откатиться, несмотря на боль в ребрах, но следопыт наваливается сверху. Сжимает запястья, заставляя выпустить кинжал. — Проклятие… — И ведь тяжелый же бугай! Спокойно. Улыбайся, Эшейди. Твоя невозмутимость его бесит, а тебе нельзя поддаваться панике. — Попалась, птичка. — Рот оскален, глаза горят бешенством, запах перегара, смешанный с потом, становится почти невыносимым, когда следопыт наклоняется над тобой. Ребра, кажется, трещат, и если даже выдержали падение на лестницу, то такой вес их точно доконает. Горячие, влажные губы скользят по шее, зубы впиваются в тонкую кожу, оставляя синяки, зубами же, опасаясь выпустить руки пленницы, Бишоп сдирает с плеча её платье, но с высоким, тугим корсетом просто так не справишься, потому Бишоп, прикусив напоследок до крови кожу под ключицей, впивается в тонкие бледные губы. Кусает, разбивает в кровь, толкает языком, заставляя разжать челюсти. — Ты моя! Я сделаю с тобой все, что захочу! Раскрой свой наглый рот и прими меня. — Говорит он, когда ненадолго отстраняетя, чтобы глотнуть воздуха и еще разок оглядеть свою добычу. — Я выебу твой дерзкий рот, чтобы ты забыла, как дерзить, и могла только молить о пощаде. Эшейди старается не дышать. Слишком тяжелый запах заполнил все вокруг, слишком тяжелое тело навалилось сверху, не выдохнуть. Хуже, чем в корсете… Поцелуи вызывают лишь раздражение и брезгливость. Похоже, это уже заходило за рамки «просто полапать», а тело и верно — лишь один из трофеев на пути к полной победе. Пора это заканчивать. — Твои фантазии так скучны и банальны, — говоришь, когда он отстраняется в очередной раз. Отсутствие реакции Бишопа разъяряет. Он перехватывает запястья Эшейди одной рукой. Отвешивает пленнице звонкую оплеуху, так что на щеке вспыхивает след растопыренной пятерни, — Ах, скучны и банальны! Сейчас я тебе устрою. — Еще один удар. Да, это уже слишком. Рваться из хватки нет смысла, Бишоп сильнее физически. Но это и не нужно. Меж тем Бишоп тянет вверх широкие юбки, пытается просунуть колено между ног своей жертвы… Волшебные слова, произнесенные шепотом, производят эффект разорвавшегося алхимического огня. Ослепительная вспышка заставляет отчаянно ругающегося Бишопа отшатнуться, хватаясь за глаза. Неподвижная метамагия. Этот навык оказался очень кстати. Теперь подобрать кинжал и подняться, не показывая, как же это, демон побери, больно.

***

— Скажи, зачем тебе все это нужно? — Ироничный голос застигает в комнате, что точно должна была быть запертой. — Теперь, чтобы уединиться, мне станет обязательным придвигать к двери сундук? Или, думаешь, Дункан согласится на засов? Сэнд точно у тебя за спиной, и, скорее всего, видит и отметины засосов, и синяки выше локтя… а, может, сумел разгдядеть и след от пощечин. — Для иных разговоров ни сундук, ни засов не станут помехой. — В голосе новая интонация, которую пока не можешь точно расшифровать. — Пожалуй. — И все же. — Что мне нужно? — Нет смысла больше юлить. — Для начала, провоцировать Бишопа. — Он меня хочет, я его нет. Буду избегать — значит, проиграю. Остается лишь доказать, что мое «не хочу» сильнее, чем его «хочу»? — Вот оно что? Какая… мужская логика. — Сэнд тянет слова так волнующе, что хочется лишь слушать голос, и не вникать в значение. Впрочем, тебе и сейчас лучше не показывать, что тебя что-то в этих словах задело. — Тебя не волнует боль, когда на кону твоя правота, и… Мне показалось, что тебя заодит это противостояние. Не так ли? — Взгляды пересекаются в настенном зеркале. — Ты все видел? — Вот тут даже не пытаешься сдержать усмешку. — Интересно было посмотреть, как я выберусь? — Не всё, — кивает Сэнд, — но, да, и, должен признать, твоя выдержка впечатляет. Но это не отменяет прежнего вопроса — зачем тебе это. — Ты прав. — Вздох и острая боль в боках. Стоять столбом становится неудобно, ребра требуют внимания, но, как обычно, предпочитаешь держать лицо. И плевать, что выглядишь, как жертва несостоявшегося насилия. — Мне нравится провоцировать, бросать вызов. — И выходить победителем? — Не скрою. — Меня ты тоже пытаешься победить, демонстрируя дварфийскую стойкость, хотя едва держишься на ногах? — Усмешка, но и явно нотки заботы. Неожиданно. И отчего-то сердце пропускает удар. — Ты пришел с разговором. Важным, судя по тому, что его не остановил замок. — Пытаешься пожать плечами, но выходит не слишком хорошо. Впрочем, вроде это было не слишком заметно. — Потому я отвечу на твои вопросы, если смогу, а потом займусь собой. — Я мог бы помочь тебе? — О, а вот это внезапно… — Не стоит. — Кажется, чуть резче, чем следовало. — Эшейди, я все знаю. Взгляд в глаза, и сердце трепещет, как наколотый на булавку мотылек. Невольно сглатываешь. Да что же это, бездна, такое творится? — У Дункана никогда не было племянницы. — Сэнд подходит ближе, не отводит глаз, и ты не успеваешь опомниться, а он уже совсем рядом. От него пахнет чем-то свежим и чуть-чуть химическим, а еще анисом и морским бризом, о котором знаешь лишь из чужих грез, которыми с тобой делились. — Только племянник. Рука волшебника пробегается по шнуровке корсета, наконец давая свободу помятым ребрам. Хитроумная конструкция с имитацией формы женской груди падает на пол к ногам. — Тебе повезло с именем… Оно чужое, не мужское и не женское. Но на одном из старых языков это слово значит весенний ветер в гибких ветвях. Что также может применяться в значениях «ветреный», «переменчивый», «легкомысленный и неожиданный». — Но я снова повторю свой вопрос. Зачем тебе этот маскарад? От рассуждений об имени хочется смеяться в голос. Жаль, ушиб не позволяет. И даже если Сэнд это все выдумал, оно совершенно обворожительно. Но… ведь обещал же, что ответишь на вопросы… — После резни в Западной Гавани, не оставалось сомнений, что блэйдинги и гитиянки ищут именно меня. Осколок, но и меня тоже. Так вот и подумалось, пусть сын Дэйгуна идет в одну сторону, а в Невервинтере появится совсем другой эльф, вернее эльфийка. Я надеялся сбить так врага со следа. — Беспечно, оригинально, но и не лишено смысла, — выслушав, резюмировал Сэнд. — Но как ты додумался до такого? — Книги… У Тармаса были не только книги по волшебству, но и много приключений. И про театр, и про авантюристов. Там такое нередко бывало. — Да уж… С такими идеями, тебя надо было называть не в честь ветра в ветвях, а в честь ветра в голове!

***

Праздник в «Затонувшей фляге» совсем скоро начнется. Вообще-то этот день обычно отмечают эльфы, но Дункан решил соблюсти традиции. Эшейди обещает, что будет танцевать, и не собирается отказываться от своих слов, несмотря на то, что обещание было дано не на самую трезвую голову. — Смысл этого праздника — смелый взгляд в будущее, обещание самим себе и миру вокруг, что мы добьёмся своих целей, — рассказывает Эшейди Сэнду, который помогает ему одеваться к выходу. Правда, сейчас эта помощь заключается в том, чтобы подать полотенце выбирающемуся из лохани воды колдуну. — И какая у тебя цель? Ну, кроме того, что ты хочешь проникнуть в Черное Озеро и добиться ответов об Осколке. Прежде чем ответить, Эшейди тщательно вытирается, наносит на кожу несколько капель ароматического масла и влезает в сорочку, поверх которой будет затянут корсет. — Когда я уходил из Западной Гавани, я пообещал, что отомщу убийце моей подруги. Эми Ферн. Мы с ней вместе учились у Тармаса и читали книжки про актеров и авантюристов. Мечтали как-нибудь по весне, когда сады зазеленеют, уйти вместе с ветром на поиски приключений… Во время нападения, она нарвалась на мага гитиянки и погибла. Сейчас воспоминания об Эми вызвают не столько боль и ощущение черной пустоты в сердце, сколько ностальгию и светлую грусть. А обещание отомстить перестает красить зрение багровым, как прежде, но становится чем-то… весомым. Просто частью самого Эшейди. — В какой-то мере твои разные цели совпадают. Это увеличивает шанс исполнить их, — произнес Сэнд, помогаю колдуну с корсетом. Шнуровка была спереди, что позволяло обходиться без помощника, но Сэнду, попробовавшему один раз, процесс неожиданно понравился. Так, без всякой магии, всего лишь несколько слоев материи и стальных вставок превращают мужскую фигуру в женскую. А Эшейди не имеет ничего против, только старается не показывать, как приятны ему прикосновения Сэнда, когда чуткие пальцы касаются тела. Даже если и сквозь сорочку — тонкая ткань только обостряет томление. Эшейди достаточно честен с собой, чтобы сообразить, что к чему. Но не стоит спешить признаваться Сэнду. В конце концов, пока обоих положение устраивает, а если прозвучит признание, все может прекратиться в одночасье. Потому, стоит как минимум подождать, либо пока Сэнд сам догадается — он же такой проницательный — либо пока крепко войдет во вкус. — Ты любил её? Эту Эми Ферн, — спрашивает Сэнд, делая и без того тонкую талию Эшейди буквально осиной. — Тогда я не задумывался об этом, но теперь мне кажется, что да… Та самая первая любовь, о которой складывают баллады. Та, что ясным хрусталём застывает в памяти. Такой ответ Сэнд должен понять. Чувства к Эми, какими бы они ни были — в прошлом. Осталось одно — долг. Благодаря чутким рукам и безупречному эльфийскому вкусу костюм для танца превращается в распускающийся цветок. Золотисто-зеленое и темно-зеленое, бледно-золотые изящные орнаменты. Одеяние подчеркивает яркую красоту Эшейди и вторит каждому движению его танца. В движениях гибкость, в прыжках стремительность и легкость. Ветви и ветер. И не верится тем, кто смотрит, что это живая эльфийка, которая еще вчера пила с ними в этом зале. Движения непривычные, в них есть грация и стремление, но нет откровенности и распутства. Смотрит и Бишоп. Покинувший «Затонувшую флягу» после своего позорного фиаско, он вернулся, чтобы взять реванш. И сейчас в этом танце Эшейди он видел тоже вызывающее безразличие к нему, Бишопу. Девчонка танцевала для себя. А остальные могли быть лишь зрителями. Но Бишоп не собирался мириться. Он представлял, как заставит это гибкое тело гнуться под ним и отвечать на каждое движение. И чтобы никакого равнодушия, никакого безразличия. С другой стороны смотрел Сэнд, и он был заворожен тем, что видел. Не думал, не анализировал — просто впитывал — грацию, гибкость — и поражался тому, как тело может выражать движения самого мира. А танец продолжался. Эшейди действительно не было дело до зрителей — кроме одного. Кроме того, кто мог оценить по-настоящему мастерство, увидеть суть, прочитать узор. Ветер в ветвях. Танец объятий и единения.