Дом у озера, пыльные кассеты и тридцатый день рождения

«Большинство треков со смехом на телевидении было записано в начале пятидесятых. То есть, почти все люди, смех которых ты слышишь, сейчас мертвы.»

panic – beomgyu

×××

      — Снял?       Ёнджун медленно кивнул и убрал камеру в сторону, пока Бомгю пытался забрать её себе, подтягивая ближе за потёртый кожаный ремешок. Старый фотоаппарат, найденный на пыльном чердаке дома его бабушки, всё же заработал, несмотря на весьма пессимистичные прогнозы старшего Чхве, и друзья не придумали ничего лучше, кроме как фотографировать всё и всех.       — С сегодняшнего дня наша цель — пятьсот совместных записей до восемнадцатилетия, — пошутил Бомгю и расплылся в насмешливой улыбке, осматривая камеру на наличие повреждений. Его волосы упали на объектив, закрывая обзор зрителю. — Тут вообще видео можно снимать?       — Ну ты попробуй, я откуда знаю? — послышался за кадром обыкновенно ворчливый голос Ёнджуна. Судя по звукам, тот решил не останавливаться на камере и теперь продолжил старательно рыться в коробках.       Бомгю на это лишь фыркнул и принялся нажимать на все кнопки подряд. Ёнджун устало наблюдал со стороны; в его руках всё ещё покоился короб с пыльным хламом.       — Так ты уже снимаешь, придурок!.. — вдруг засмеялся Ёнджун и дал другу подзатыльник, на что тот недовольно замычал.       — Вечно бьёшь меня, нет бы взять и обнять… Сказать: «Молодец, Гю-я, хороший ты, умный, красивый и вообще самый-самый прекрасный!». А ты!.. Предатель… — раздалось недовольное бурчание.       Ёнджун, однако, молчал. Молчал и смотрел куда-то выше камеры, там, где сейчас находилось лицо младшего. Смотрел, как тот обиженно дует губы.       Так очаровательно.       — А если скажу?       Бомгю на миг замер и переспросил, будто не расслышал:       — Что?       Ёнджун отложил коробку в сторону и медленно повторил:       — Я говорю, что... если я скажу, что ты самый весёлый и жизнерадостный человек, которого я только встречал? — тихо, словно боясь собственного голоса, произнёс парень. — Если я скажу, что ты... самый красивый и милый человек, с которым я был знаком? Что... Что если я скажу, что постоянно восхищаюсь тобой, твоим смехом, твоими шутками, твоим голосом, твоим...       Он замолчал.       — Что, если я скажу тебе… что ты мне нравишься?

×××

      Ёнджун поставил видео на паузу и уставился в свои собственные глаза на мониторе.       В тишине пустого дома было слышно, как успокаивающе тикают часы на стене. Лёгкий ветерок заставлял занавеску подниматься к потолку, пропуская в комнату на втором этаже последние лучи заходящего за горизонт солнца. Предметы обстановки оставляли на стенах, отделанных декоративным жёлтым деревом, причудливые тени. Где-то на улице в это время бегали и кричали дети. Их весёлые возгласы доносились до ушей Ёнджуна, сидящего за старым деревянным столом. Эта картина выглядела донельзя уютно и спокойно, но лишь одно единственное пятно заставляло сердце разрываться на куски.       Ёнджун — мужчина, которому сегодня стукнуло тридцать, весьма опрятный и добродушный, но строгий, когда дело касается работы или принятия сложного решения — вернулся в бабушкин дом на неделю. Ещё месяц назад он запланировал эту поездку, взял отпуск на работе и отменил все встречи с друзьями, объяснив всё тем, что давно не убирался на даче. Хотелось разобрать старый хлам на чердаке и по возможности очистить дом от насекомых и плесени, скопившейся в особо грязных углах, чтобы позже продать недвижимость по дешёвке. Посёлок здесь приличный, дача сама по себе тоже большая, да и располагается недалеко от живописного озера, окружённого зарослями камыша и украшенного деревянной пристанью — покупатели точно будут. Ёнджун мог бы оставить дом себе (о чем он часто задумывался), но всегда отказывался от такой идеи по двум причинам: во-первых, работает он в офисе, а тратить топливо и время на дорогу до города совсем не хочется; во-вторых, ухаживать за домом в одиночку было бы слишком тяжело, да и семьи у него как таковой нет. Одному в большом доме неуютно. Чхве сам по себе был одиночкой с тех пор, как съехал от родителей. Они переехали в Австралию, поближе к океану, а бабушкин участок оставили сыну. Делай, мол, что хочешь. Мама и папа никогда не настаивали на женитьбе единственного ребенка, чему он был благодарен по сей день. Так уж вышло, что после одной ситуации Ёнджун полностью замкнулся к себе, боясь решиться даже на малый встречный шаг к приятному душе человеку.       Причиной всему был Чхве Бомгю. Парень — вернее, его бабушка — жил через три дома от него. Он приезжал к родственнице на лето, а Ёнджуну в своё время как раз было скучно без городских друзей.       Одним вечером бабушка отправила его за водой к колонке, сунув по два небольших ведра в каждую руку. Ёнджун часто вспоминал тот день. Ворча и проклиная металлические вёдра, больно упирающиеся в бёдра, он добрался до колонки, набрал воду, разлив приличное её количество себе на ноги и намочив новые чёрные — слава богу — шорты, и выдвинулся в обратный путь. Там к нему подбежал мальчишка на пару лет младше и принялся докапываться:       — Еле идёшь. Тяжело, да? А вёдра-то маленькие… Я такое одной левой подниму! — в доказательство своих слов он согнул руки в локтях, оголяя невидимые мышцы плеч.       — Мелкий, свали, пока я добрый, — мрачно пробормотал Ёнджун, на что получил в ответ гримасу.       — Бу-бу-бу, злюка. Как страшно!.. — мальчик театрально закатил глаза и прижал руку ко лбу. Ёнджун не обратил на него внимания и двинулся дальше, раздражённо сдувая челку со лба. Младший приоткрыл один глаз, исследуя обстановку, и потопал на старшим. — Дай сюда, слабак.       Он потянулся к вёдрам, а Ёнджун возмущённо распахнул глаза:       — Ты кто такой вообще? Свихнулся совсем?!       — Я? Чхве Бомгю. Свихнулся? — парень присвистнул. — Да я поздоровее тебя буду… Отдай мне.       — Не отдам! — Ёнджун отошёл на шаг от мальчика. Тот приблизился и схватился за ручки вёдер. — Это моё, отпусти!       — Ты всё равно не дотащишь, зануда!       — А ты!.. Ты, знаешь, кто?!       В тот день они вернулись домой промокшими до последней нитки. Утром устроили новые разборки, потому что Ёнджун не дал Бомгю попробовать свежих ягод с грядки. А вечером уже сидели в обнимку у озера за домом бабушки старшего и грелись под одеялом, которое, конечно же, оказалось мало, изредка отбирая друг у друга бо́льшую часть.       Ёнджун никогда бы не подумал, что тот мальчик с дороги станет его самым лучшим и любимым другом на долгие семь лет. Каждое лето они проводили вместе, не отходя друг от друга ни на секунду. Даже ночевали вместе — сначала у Бомгю, потом у Ёнджуна, и так по кругу.       На самом деле, они не были похожи. Вечно шумный Бомгю часто упрекал старшего в том, что он постоянно молчит. «Даже черепаха погромче тебя будет, зануда!» — смеялся младший, получая в ответ подзатыльник. Ёнджун и вправду не отличался особой активностью, но уж точно не был немым. Вместе с Бомгю ему было комфортно, поэтому он, не стесняясь, постоянно дразнил друга в ответ, пользуясь тем, что старше на год. В посёлке их знали все, поэтому неудивительно, что, когда кто-нибудь из мальчиков шёл один, соседи шутили: «А где второй?».       Улыбаясь воспоминаниям, Ёнджун не заметил, как монитор погас. Вернее, он заметил, что, собственно, и вырвало его из своих мыслей. Улыбка исчезла, оставив после себя лишь угасшую тень. Мужчина в спешке нажал на клавиатуру — экран вновь загорелся. Оттуда на него смотрел шестнадцатилетний Ёнджун, ещё ребёнок, не до конца потерявший свои подростковые черты лица. Что изменилось, так это взгляд. Нынешний Ёнджун смотрел на мир тусклыми, бесцветными глазами, словно не видел смысла ни в чем, что делал и чем занимался. Взгляд прошлого Ёнджуна горел огнями надежды и безграничной любви, которую тот был готов дарить всему свету, лишь бы ответ на его вопрос тогда был…

×××

      — Да.       Бомгю удивлённо уставился на парня, от шока опустив камеру на плетёный ковёр.       — Что ты сказал?       — Да, я прыгну. Доволен? — вскинул бровь старший, в ожидании потирая босые ноги о песок. Он стоял перед сидящим на ковре другом, сложив руки на груди, и прожигал того взглядом, кричащим: «Скоро тебе конец, придурок».       Бомгю словно очнулся. Улыбка расплылась по его лицу медленно, словно у хищника, заприметившего жертву. Парень поднял камеру на Ёнджуна и в своей привычной театральной манере начал дразнить его:       — Итак, дорогие дамы и господа. Сегодня мы собрались здесь, чтобы… Ай! За что?! — воскликнул младший, потирая ушибленный затылок.       — За всё хорошее, — проворчал Ёнджун и стал стягивать с себя сначала футболку, а затем штаны. Бомгю присвистнул, наводя камеру точно на оголёную грудь старшего.       — Смотрите, какие руки… А пресс… Боже, как я ему завидую!.. Ой.       Ёнджун поднял камеру в воздух и понёс с собой на пристань. Бомгю что-то кричал ему вслед и махал руками, но тот упорно игнорировал его присутствие. Сейчас его волновал лишь импровизированный трамплин из старых досок, установленный ещё прошлым поколением мальчишек на выступе холма неподалеку от берега. Добраться туда можно было только по воде: либо вброд, либо на лодке. Конечно, лодку Ёнджун брать не стал. Дойдя до спуска в одних трусах, он медленно погрузился в холодную воду, прикусив губу, чтобы не зарычать от низкой температуры. Хоть лето и было жарким, вода в озере так и не прогрелась, лишь её верхний слой был относительно тёплым.       — Ёнджун-а, утопись! — донёсся до него крик Бомгю. Старший обернулся, чтобы запечатлеть на камеру насмешливую улыбку младшего, и вдруг громко послал его на три весёлые буквы. У Бомгю так и отвисла челюсть.       Наслаждаясь секундами тишины, Ёнджун довольно улыбнулся и побрёл к трамплину. Вода здесь доходила до пояса, поэтому вскоре зубы застучали от холода. С тихим шипением парень добрался до холма и быстро залез на выдолбленные в земле ступеньки, поверх которых были прикреплены полуразмякшие от времени доски. Не рискнув тащить камеру высоко, Ёнджун повесил её на ближайшую толстую ветку дерева, надеясь, что она не свалится в ту же секунду, а сам полез выше, к трамплину, старательно цепляясь за выступающие корни деревьев — прогнившие доски на ступеньках не внушали доверия.       — Хён! Посмотри на небо!       Ёнджун обернулся на отмершего Бомгю, а затем задрал голову к небу. Огромная серая масса облаков приближалась к озеру со стороны леса, угрожающе нависая над зелёными макушками.       — Успеем! — прокричал он в ответ младшему и быстро преодолел оставшиеся ступеньки, оказавшись на трамплине. Доска под ногами опасно скрипела и кое-где поросла мхом — погода делала своё дело. — Бомгю… Тебе не кажется, что она кривая?       — Чего? — прилетел ответный крик.       — Я говорю, тебе не кажется, что доска кривая?! Она треснет подо мной сейчас! — отчаянно заорал старший.       — Ну так прыгай!       Ёнджун что-то проворчал себе под нос и оглянулся. Туча приближалась, а ему ещё надо было успеть высохнуть и одеться. И про камеру бы не забыть…       — Да чёрт с ним. Раз… Два…       Доска опасно скрипнула. Раздался треск. Ёнджун даже вскрикнуть не успел, как дерево треснуло и накренилось, заставляя его тут же полететь в воду. Жидкость попала в нос и глаза, на миг ослепляя. В воде парень суетливо задёргался и вынырнул, судорожно отхаркиваясь. Бомгю валялся на берегу от хохота.       — Ты бы видел своё лицо! — истерично задыхался младший, сгибаясь пополам.       — Я хотя бы прыгнул! Не то, что некоторые… — Ёнджун с досадой прикусил губу и поплыл к берегу.       Достаточно подсохнув и согревшись под заботливо подставленным полотенцем от хихикающего друга, Ёнджун начал одеваться. Собрав вещи, парни покинули пляж, пробираясь сквозь высокую траву в поле к дому бабушки Ёнджуна. Уже на полпути Бомгю опомнился и послал старшего обратно на озеро, за камерой. Тому пришлось снова стянуть штаны и ползти через ледяную воду к выступу, буквально срывая устройство с ветки, когда первые капли дождя упали на тёмные волосы. Домой они вернулись промокшие и, выслушав все нотации от бабушки, убежали наверх, в комнату Ёнджуна.       Сидя в обнимку с полотенцем, Бомгю заинтересованно спросил:       — Ты запись не выключал?       — Какую запись? — Ёнджун развалился на кровати, сложив руки за головой, и сейчас отчаянно зевал. — А, эту… Нет, не помню.       Бомгю радостно что-то пробормотал и стал проматывать видео назад. Комната вновь наполнилась его смехом.       — Боже, ты ужасно прыгаешь!       Ёнджун вскочил с кровати и уставился в экран камеры. На картинке он с грохотом и шумным плеском неуклюже свалился в воду, а затем вынырнул, жадно глотая воздух, словно рыба.       — Отдай сейчас же! — процедил он, вырывая устройство из рук друга, на что тот возмутился:       — Что ты с ней делать собрался? Не смей удалять! Нет, пусти, отстань!.. Нет, только не щекотка, отцепись!..

×××

      На улице было шумно. Посёлок жил своей жизнью, никто толком и не обратил внимания на приехавшего впервые за несколько лет из города Ёнджуна. Лишь пара старушек проводили его сочувствующим взглядом, пока мужчина шёл по пыльной дороге. Сейчас он был рад тому, что решил переодеться во что-то более удобное. Нашёл в шкафу старые отцовские спортивки и широкую футболку, нацепил их и вышел прогуляться. Просмотр старых записей на пыльных кассетах, найденных на чердаке, дался нелегко.       С собой парень захватил пятилитровую бутылку для воды, чтобы не ходить по деревне бесцельно. До колонки он дошёл быстро — привычка не опаздывать на работу сказалась. Устало зевая после бессонной ночи, — на новом месте Ёнджун всегда спал плохо — мужчина надавил на рычаг и подставил бутылку под слабую струю воды. Оглянувшись, он понял, что половина тех домов, в которых раньше жили старики, теперь выглядела совсем иначе, словно чьи-то трудолюбивые руки знатно постарались для украшения участка. «Продали, похоже. Вот дачники и ездят», — мелькнула догадка.       — Ёнджун, ты ли это?       Он вздрогнул от неожиданности и обернулся на голос. Старушка лет семидесяти подкралась незаметно, совсем тихо, и теперь смотрела на мужчину с нескрываемым любопытством.       — Да… А Вы кто? — неуверенно кивнул он.       — Я с твоей бабушкой, царствие ей небесное, жила по соседству. Тебя-то ещё совсем маленьким помню, когда ты в красных сапожках бегал… — она улыбнулась и мечтательно прикрыла глаза. — Эх, было время… Малыши уже не те. Всё в своих… компьютерах этих… А тебя знаю! Постоянно бывало: на кухню выйду, в окошко посмотрю, а ты там бегаешь то с мячом, то с ведром… Ох, как я радовалась тогда!       — А Вы здесь уже не живёте разве? — скептически выгнул бровь Ёнджун.       — Ой, да ты что! Куда мне, старой! — она отмахнулась. — Меня дочь в город забрала, там и живу теперь, а сюда только сейчас приехали с ней, на отдых… А ты сам как? Небось детки уже есть?       Ёнджун отрицательно качнул головой, поджимая губы. Он не любил такие разговоры. Женщина понимающе кивнула, но дальше расспрашивать не стала.       Какое-то время они молча думали о своём. Ёнджун смотрел себе в ноги, опираясь на рычаг колонки, чтобы вода продолжала литься. Ему почему-то снова стало не по себе. В голове вертелось только одно имя, уже больше десяти лет на дающее ему покоя.       — А, вот, что вспомнила! У тебя же друг был, да? Не разлей вода вы с ним были.       Ёнджун на секунду замер, но медленно кивнул.       — Да.       — Как же его звали там… Бом… Бомхёк… Бомсок… А, Бомгю! — женщина словно улетела в свой мир, не обращая внимания на Ёнджуна. В её возрасте, собственно, и не удивительно. — Ну, как он? Дружите ещё?       Ёнджун помолчал. Это имя из чужих уст прозвучало слишком болезненно. Слишком... неправильно.       — Нет.

×××

      Ёнджун осторожно шагал через кусты крапивы, пока сзади Бомгю шипел от досады и ругался себе под нос.       — Хочу домой… — в тринадцатый раз за час тоскливо произнёс он. Ёнджун впереди шёл по тропинке, раздвигая колючие ветви деревьев, и изредка спотыкался об коряги, но на жалобы младшего не обращал внимания. — Ну хён, ну давай уйдём! У меня все ноги горят!       — Я говорил тебе штаны одевать, в лес же идёшь. Терпи, — спокойно произнёс тот.       — Злюка… Ай!       Бомгю отшатнулся, словно испугавшись кого-то, и упал на землю, разодрав ладони на камнях. Камера отлетела в ноги Ёнджуна, на миг сверкнув в воздухе серебряной кнопкой включения. Старший вздохнул и подошёл к Бомгю. Присев рядом с ним на колени, он протянул руку:       — Дай посмотрю.       Бомгю, по привычке по-детски надув губы от обиды, протянул травмированные ладони к другу. Тот аккуратно прикоснулся к ране, смахивая с кожи пыль и прилипшую мокрую траву. Бомгю хмурился, чувствуя неприятное жжение, и Ёнджун, заметив это, вдруг начал дуть на место ушиба.       — Т-ты чего? — младший покосился на друга, но руку не убрал. Ощущать холод чужого дыхания было очень приятно.       — Пытаюсь сделать так, чтобы ты вернулся к бабушке в целости и сохранности.       Бомгю не удержался и надменно фыркнул, получив в ответ смешок Ёнджуна.       — Вставай. Мы почти дошли.       Бомгю ворчал, но всё равно схватился за руку Ёнджуна и пошёл следом. Старший настоял на том, чтобы забрать у Бомгю рюкзак с едой и оставить ему лишь камеру, чему младший, собственно, и не противился.       Они шли ещё около десяти минут, прежде чем деревья перед ними расступились, открывая вид на небольшой обрыв. Внизу шумела мелководная речка, протекающая среди высоких зарослей травы, а где-то за спиной шептались насекомые. Трава на полянке не была высокой, но место не выглядело посещаемым, что радовало вдвойне. Обзор с обрыва открывался невообразимый: нескончаемые поля с голубыми, жёлтыми и белыми цветами, далёкие величественные холмы, блестящая полоса речки и солнце, что вот-вот сядет за горизонт.       — Нравится? — тихо произнёс Ёнджун, будто боясь разрушить умиротворение и идиллию на поляне.       Бомгю лишь кивнул, восхищённо рассматривая природу вокруг.       — Это прекрасно… Дух захватывает…       Ёнджун довольно улыбнулся, полностью удовлетворённый реакцией младшего. Такую он и ждал, когда позвал его в лес под предлогом, что покажет какой-то сюрприз. «Сюрприз» был его недавним открытием, которым Ёнджун гордился больше всего, и шокированное лицо Бомгю лишь укрепило это чувство.       Расположившись на ярко-голубом пледе, они разложили еду и стали возиться с готовкой ужина. Пока Бомгю пытался найти подходящие ветки для установки импровизированной плиты, Ёнджун исподтишка снимал его, пропуская обыкновенные колкие реплики. Младший в ответ ворчал и обвинял друга в том, что у него ничего не получается, а тот лишь нагло улыбался и уворачивался от атак руками и ногами.       Когда последние лучи солнца скрылись за горизонтом, парни разожгли костёр и, вскипятив воду, уселись в обнимку под пушистым одеялом, прячась от назойливой мошкары.       — Итак, господин Чхве, где мы сегодня? — Ёнджун навёл камеру на Бомгю. Последний зачарованно смотрел на ночное небо над холмами, положив голову на согнутые колени.       — Мы находимся на… На каком-то холме. Ёнджун-хён привёл меня сюда слишком поздно, я не успел насладиться природой, — медленно произнёс он.       — Говоришь как моя бабушка.       — Тут скорее ты на бабушку похож.       Ёнджун что-то тихо проворчал, но вскоре вновь стал донимать младшего расспросами.       — Бомгю-я, что бы ты сделал, если бы однажды я сказал тебе, что улечу за границу?       Бомгю задумчиво насупился.       — Ну во-первых, я бы обиделся.       Ёнджун удивлённо захлопал ресницами:       — На что?       — Ты летишь за границу и не берёшь меня с собой! Это и есть твоя благодарность за сколько лет преданной дружбы? — возмутился младший, на что Ёнджун лишь рассмеялся.       — А во-вторых, — продолжил он. — Я бы купил тебе что-нибудь вкусное и отправил самой быстрой доставкой, какая только существует. Ты не ешь ничего, кроме домашней еды, а вдруг оголодаешь?       Ёнджун улыбнулся и внезапно прижался ближе к младшему, под его недовольное мычание наводя камеру на них обоих.       — А теперь ты. Твой вопрос.       — Какой?       — Любой.       Бомгю задумался. Он потёр переносицу и поджал губы, как обычно делал, если сильно старался. Ёнджун лишь молча наблюдал за ним через объектив.       — Что бы ты сделал, если бы… Если бы на чердаке, когда мы нашли эту камеру, на твою шутку я бы ответил серьезно?       Ёнджун нахмурился.       — Какую шутку?       — Ну ту, про то, что я тебе нравлюсь.       — А… Эту… Да, шутку, — Ёнджун как-то странно улыбнулся, от неловкости потирая шею. — А что бы ты ответил?       — Я? Конечно, нет. Ты мне как брат, совсем что ли? — Бомгю вскинул бровь и засмеялся. — Почему у тебя такое лицо, будто я только что тебе в душу плюнул?       — Хорошо хоть, что не в лицо, — буркнул старший, снова попадая под атаку цепких рук. — Отвяжись!       — Ну скажи, что бы ты сделал? — не унимался Бомгю.       — Не скажу! Секрет!       — А-а! Я понял! Влюбился, влюбился, влюбился! — нараспев издевался младший, пока Ёнджун отчаянно мотал головой в попытке спастись.

×××

      — Почему? — женщина выглядела озадаченной. — Всегда вместе ходили… Думала, вы и сейчас дружите.       Ёнджун медленно помотал головой.       — Он уехал.       — Правда? Куда? Далеко?       Старческое любопытство начинало порядком раздражать Ёнджуна. Он посмотрел на бутылку с водой — оставалась ещё примерно пятая часть. Молясь, чтобы колонка ни с того ни с сего начала работать лучше, он коротко кивнул:       — Да.       Женщина понимающе закивала, но уходить, видно, не собиралась. Мужчина видел, как она прошлась взглядом по почти полной бутылке воды, как потопталась на месте, как оборачивалась на соседей, но всё ещё не понимал, почему она до сих пор стоит здесь.       Специально спросила про Бомгю? Знала, что для Ёнджуна это событие было травмирующим, но не сказала? Сделала вид, что не знает, потому что… Потому что — что?       — Я тут, кстати, слышала, что пожар где-то был... Знаешь что-нибудь про это? — прервала ход мыслей изрядно заскучавшая старушка.       Ёнджун промолчал. Он знал, ещё как знал. Только вот в деревне его и бабушки в ту ночь не было, о пожаре он знал лишь из газет и разговоров свидетелей.       — Там, говорили, мальчишка погиб. Молодой совсем, может, твоего возраста… Эх, жить бы и жить ему…       Ёнджун невольно замер. В голове разом мелькнули сотни дорогих сердцу воспоминаний, сотни записанных на старую камеру с чердака моментов, сотни улыбок и оттенков смеха того, кто всегда был и остаётся для Ёнджуна самым ценным человеком, но...       Но того, кто больше никогда не увидит свет своими блестящими озорной искрой глазами. Того, кто больше никогда не назовёт Ёнджуна занудой. Того, кто больше никогда не позовёт его в очередное сумасшедшее приключение. Того, чьё бездыханное тело уже двенадцать лет лежит в холодной сырой земле вместо того, чтобы сейчас его обладатель сидел в тёплой гостиной и читал любимую книгу под мягкий свет свечей.       Тот, кто был рождён для того, чтобы дарить людям радость, уже никогда не обретёт своё «долго и счастливо».       — Ты чего, Ёнджун-щи?.. Эй!       Мужчина вздрогнул и отшатнулся от колонки, когда ледяная вода полилась мимо бутылки. Перед глазами всё плыло, а сердце стучало так бешено, словно было готово сейчас же выпрыгнуть из груди и разорваться на тысячи осколков. Дыхание спёрло.       — Извините, я пойду… — в спешке бросил Ёнджун через плечо и, схватив бутылку, пошёл в дом, старательно не смотря туда, где несколько лет назад лежали обгорелые обломки коттеджа.

×××

      — Запись номер четыреста девяносто восемь, оператор Чхве Бомгю на связи, — Бомгю улыбнулся и помахал в камеру, а затем повернул её на копающегося в земле Ёнджуна. — Сегодня вы можете наблюдать, как типичный представитель класса «занудные», семейства Чхве, вида Ёнджун занимается своим любимым делом. Итак, господин, расскажите нам, чем Вы сейчас занимаетесь.       Он навёл объектив на хмурое от усердия лицо старшего, оставляя в кадре лишь глаза. Ёнджун пыхтел и едва сдерживался, чтобы не чихнуть — пряди волос уже успели изрядно отрасти. На вопрос Бомгю он остановился, с силой втыкая лопату в землю, и выпрямился, вытирая по со лба.       — Я закапываю ящик, который мне вручил наш дорогой оператор. Ты, кстати, так и не сказал, что там.       — А я и не скажу, — вздёрнул нос Бомгю. — Там лежит очень важное… Очень важная вещь. Откроешь её через… Хм… Десять лет. Или больше.       Он пожал плечами, а Ёнджун на это вскинул бровь:       — «Откроешь»? А ты куда денешься?       — Я… Ну… — Бомгю помедлил. Старший видел, как тот колеблется, и от этого становилось не по себе. Честно говоря, сегодня Бомгю и вправду выглядел менее активным и каким-то… расстроенным? В любом случае, Ёнджун чётко ощущал, что младший что-то скрывает, но допрашивать его не стал. Захочет — сам расскажет. — В общем, кто знает, что там в будущем случится? Вдруг мы перестанем дружить? Даже если нет, это мой подарок тебе. Мне там откапывать нечего.       Он пожал плечами. Ёнджун нехотя кивнул и с тяжёлым вздохом вновь схватился за лопату, но тут же замер и недоверчиво уставился на Бомгю.       — Погоди-ка… Если там твоё послание мне… Тогда почему я его закапываю? — возмущённо отложив лопату в сторону, он сложил руки на груди и указал на яму головой. — Давай, вперёд.       — Я младше, мне тяжелее! Ты видел свои мышцы и мои? — тут же стал оправдываться Бомгю. — Я — профессиональный оператор! У тебя таких способностей нет!       — Чего?! Повтори-ка, давай! Что, страшно, да? Сюда иди, оператор хренов! — старший двинулся на Бомгю, а тот, вскрикнув, побежал за дом. Ёнджун уже хотел было двинуться за ним, как окно на кухне распахнулось, и из-за него высунулась голова бабушки.       — Ёнджун, тебя кто учил так разговаривать? Не ругайся!       Сзади раздался смешок Бомгю. Ёнджун скривился и недовольно пробурчал:       — Да, ба.       — Не забывай, чтобы в пять часов дома был! Иначе до города пешком пойдёшь! — женщина пригрозила внуку пальцем и захлопнула ставни.       Ёнджун сердито пнул кучку земли рядом и уселся на скамейку во дворе. Вот чего, а ехать на все выходные в город к тёте ему совершенно не хотелось. Он с ней даже не общается, с чего ему быть на её юбилее?       — Ты… Ты уезжаешь? — раздался растерянный голос Бомгю. Он вышел из-за дома, где только что прятался от разозленного старшего. — Когда?       — Сегодня, — мрачно ответил последний. Бомгю тихо сел рядом с ним, кладя камеру на колени. Объектив уставился в траву. — У тёти, с которой я даже не общаюсь, юбилей. Родители увезут нас с бабушкой на выходные.       Он вздохнул, но тут же слабо улыбнулся.       — В понедельник приеду и поведу тебя на озеро. Я обещал научить тебя плавать, между прочим.       — А, точно… Плавать… — Бомгю как-то слабо посмеялся. В его глазах читалась растерянность и… грусть. Ёнджун напряжённо покосился на младшего.       — С тобой всё нормально? Весь день сам не свой.       Бомгю словно очнулся. Он быстро мотнул головой и улыбнулся.       — Нет, всё хорошо. Просто голова немного болит… — противореча сам себе, парень нервно перебирал в руках потрёпанный кожаный ремешок камеры. — Если честно, я хотел сегодня сходить с тобой на наше место. Проводить закат, перекусить. Ну, всякое такое…       Ёнджун виновато поджал губы и промолчал. Ему было неловко за то, что подводит друга, и он это не скрывал. Это чувство увеличивалось, когда он смотрел на явно поникшего Бомгю, который и так с утра вёл себя иначе. Он не смеялся над каждым словом Ёнджуна, не улыбался так искренне, как всегда. Предложил эту странную идею с посланием, говорил неоднозначные вещи. Бомгю что-то утаивал, держал в себе и явно переживал, но Ёнджуну почему-то не говорил. Старший чувствовал себя паршиво, осознавая, что, крепко дружа с Бомгю уже долгие семь лет, он так и не научился без слов понимать, что младший хочет ему сказать, но не может.       Боится.       — Так, ладно, отставить грусть, — внезапно нарушил тишину Бомгю, наводя камеру на друга. — Ты в курсе, что нам осталась лишь пара записей до выполнения цели?       — Какой цели? — не понял Ёнджун, чуть взбодрившись. Конечно, он забыл.       — Боже, ты реально стареешь… — закатил глаза младший. — Цель, которую мы поставили, когда мне было десять! Пятьсот записей до восемнадцатилетия. А эта — четыреста девяносто восьмая. Получается, пятисотой записью будет мой урок плавания…       — Четыреста девяносто девятой.       Бомгю на секунду замер, но спешно кивнул.       — Да, точно. Перепутал…       И снова от Ёнджуна не укрылась тень сомнения и тоски, мелькнувшая на лице Бомгю. Тогда он и не подумать не смел, что пятисотой совместной записи так и не будет суждено случиться.

×××

      Ёнджун закрыл последний файл с наименованием «498» и вытащил кассету из проигрывателя. На лице не было ничего. Никаких эмоций, кроме безграничной тоски и опустошения. Просмотр старых, но таких ценных записей забрал у него ещё один день сплошной и бессмысленной жизни, полностью погрузив в воспоминания о счастливом юношестве. В какой-то степени он хотел радоваться тому, что решил провести свой тридцатый день рождения именно так. Наедине с собой и своей болью. Невольно он вспомнил цитату, которую когда-то выписал в блокнот из случайного ролика в интернете.

Горе подобно океану; оно приходит волнами, то отливая, то приливая. Иногда вода спокойная, а иногда она засхлёстывает. Всё, что мы можем сделать, это научиться плавать.

      И именно сейчас он осознал, что единственный, кто и вправду умел плавать — это Бомгю. Бомгю, который панически боялся воды всю свою жизнь, умел плавать намного лучше, чем Ёнджун, который, имея серебряную медаль по дисциплине, так и не смог переплыть море боли, оставленное в сердце после смерти друга.       Бомгю умер двенадцать лет назад, забрав с собой всё, что было у Ёнджуна. Всё то, что наполняло и делало его живым, ушло вместе с Бомгю, ушло в вечный холод сырой земли. Всё это сгорело в том несчастном пожаре, случившемся девятого августа в два тридцать четыре ночи в доме через три двора от Ёнджуна.       Ёнджун умер ментально двенадцать лет назад. Он умер вместе с Бомгю, забрав с собой только счастливые моменты той вечности, которую они так крепко и тщательно выстраивали долгие семь лет. Умер девятого августа и продолжал умирать каждый день, невольно вспоминая того Бомгю, которого ему так не хватало. Улыбок, питающих его жизненными соками, не доставало до тупой боли в груди, до пустых слёз в темноте ночи.       И он жалел. Безумно жалел, что так и не смог выполнить обещание, данное ему в вечер накануне пожара. Он так и не сходил с ним на их поляну у обрыва. Так и не проводил закат и так и не научил его плавать.       Плавать в океане боли Бомгю умел лучше кого-либо другого. Ёнджун же в этом океане тонул уже двенадцать лет и будет тонуть всю жизнь. Ведь правильно говорят, что смерть — это не самая большая потеря в жизни. Самая большая потеря — это то, что умирает внутри нас, пока мы живём.       — Это не ты должен был умереть. Не ты. Не так... — обессиленно прошептал Ёнджун в чёрный монитор. Губы дрогнули, но он держался. Бомгю бы не хотел, чтобы Ёнджун плакал над его смертью. Он давно поклялся, что будет скучать по нему только с улыбкой.       На старый компьютер упал яркий луч уходящего солнца. Ёнджун проморгался, давя в себе желание пустить слезу, и решительно встал на ноги. Бомгю не смог выполнить свою цель. Ему не хватило года, чтобы сделать пятьсот записей, но Ёнджуну хватит и пяти минут, чтобы завершить это дело.       Чтобы попрощаться, как следует.       На чердак он не поднимался уже больше десяти лет, с тех пор, как перестал интересоваться старыми вещами. Неудивительно, что деревянная крышка поддалась с трудом. Просунув голову в проём, мужчина закашлялся и чуть не упал с лестницы, потеряв равновесие из-за обильного количества пыли. Наверху пахло сушёными травами и затхлостью старого дерева. Через грязное квадратное окошко под потолком на чердак проникал тусклый свет, но и этого было достаточно, чтобы разглядеть груду потрёпанных коробок в дальнем углу.       Поднявшись на твёрдую поверхность, Ёнджун отмахнулся от густых клубов пыли. Это место будто снова окунуло его в детство. В то время, когда шестнадцатилетний Ёнджун и пятнадцатилетний Бомгю впервые залезли на чердак и нашли в старом чемодане-чехле потрёпанную временем камеру. Камеру, которая стала символом их дружбы на долгие годы. Ведь именно она так тщательно и ответственно хранила то, что человеческий мозг вряд ли запомнит надолго. Именно эта вещь сегодня сделала Ёнджуна чуточку счастливее, вновь напоминая ему, что воспоминания вечны.       Усевшись у груды хлама, он стал искать. Разворошил старые газеты, найдя при этом вырезку из журнала пятидесятых годов, перевернул несколько раз старые отцовские и дедовские вещи, даже нашёл сувенирного слоника из Индии, предположив, что привёз его сюда дедушка. Это ведь он работал журналистом в одной из давно закрывшихся редакций.       Клубы пыли беспощадно забивались в нос и глаза, заставляя Ёнджуна чихать каждые две минуты. Но оно того стоило. Открыв последний плетёный короб, плотно перевязанный толстым шнуром — над узлом пришлось повозиться — и промазанный щедрой порцией клея, он увидел её.       К светлому металлическому корпусу камеры Ёнджун прикоснулся осторожно, словно та была сделана из фарфора. Кто-то бережно обмотал её мягким чёрным полотном и явно не хотел, чтобы такое сокровище попало в чужие руки. Мужчина нежно огладил каждую кнопку, каждый выступ и каждую царапину, сжимая губы и тоскливо улыбаясь.       Когда-то её держал он.       — Я скучаю, Гю-я… — тихо прошептал он, глядя в отражение своих глаз в объективе. — Очень скучаю.       Внезапно пальцами он нащупал нечто странное. Из щели на месте стыка объектива и основного корпуса торчало что-то маленькое, белое, напоминающее бумагу. Нахмурившись, Ёнджун осторожно подцепил её краешек ногтями и вытянул из корпуса что-то вроде записки, сложенной четыре раза. Дыхание участилось, когда, отложив камеру, он осторожно расправил бумагу и прочитал:

      «Надеюсь, ты не забыл про сюрприз. А если забыл, самое время открыть его.

Твой семнадцатилетний лучший друг Бомгю.»

      Такой родной корявый почерк мог принадлежать лишь одному человеку. Ёнджун ясно ощутил, как участилось сердцебиение, когда он провёл кончиком большого пальца по буквам.       Их писал Бомгю. Его частичка сейчас была в руках Ёнджуна.       Ни на секунду не сомневаясь в месте положения «сюрприза», Ёнджун в спешке нацепил на шею камеру, ощущая давно забытую приятную тяжесть, и буквально вылетел с чердака, сжимая в мгновенно вспотевших от волнения руках записку. Уже во дворе за домом он схватил заржавевшую лопату и начал копать. Земля попадала на чистые штаны, пыльные руки пачкали лицо, когда он вытирал пот со лба, но всё это меркло на фоне мысли о том, что сейчас он как никогда ближе прикоснется к своему счастливому прошлому.       Сейчас он как никогда раньше станет ближе к Бомгю. К своему потерянному счастью.       Лопата со звоном отпрыгнула от металлической поверхности. Дальше Ёнджун копал руками, корчась от усердия. Это ведь он в свои восемнадцать так тщательно прятал железный короб, который ему самолично притащил Бомгю и сказал, что это письмо в будущее. Посылка, если быть точным.       Когда силы были почти на исходе, Ёнджун наконец вытащил из земли короб, точно безумец прижимая его к себе. Руки дрожали, но он держался. Оставив лопату валяться у выкопанной ямы, мужчина спешно ушел в дом, а уже там, тщательно умывшись и переодевшись, — хотелось открыть воспоминание в хорошем виде, память, как ни крути — уселся на ковёр в спальне. Короб он тоже досконально проверил на наличие повреждений и промыл от грязи, только потом принимаясь за его открытие.       Тяжело вздохнув, он постарался успокоить дрожь в руках и надавил на замки. Раздался щелчок. Металлическая крышка поддалась неохотно, словно боялась отдавать то, что хранила вот уже двенадцать лет.       Кассета. Не такая пыльная, как те, что Ёнджун нашёл у себя в шкафу. Чистая, почти новая, лишь на уголках виднелась пара царапин. Её наверняка хранили с особым трепетом. И наверняка Бомгю хотел сказать Ёнджуну что-то очень ценное, раз решил сделать это именно таким способом, сквозь время.       Мужчина словно в замедленной съёмке вставил найденную кассету в старенький видеомагнитофон, подключенный к компьютеру, и открыл единственный находившийся там файл под названием «Для уже взрослого Ёнджун-хёна от его младшего братика Бомгю». На экране появилось миловидное лицо друга. Он сидел в своей комнате, судя по обоям, и пытался настроить видео на камере.       В последний раз выдохнув, Ёнджун нажал на кнопку запуска изображения и едва не разревелся, когда услышал такой любимый и такой родной голос.

×××

      — Так, ну… Запись пошла? — Бомгю задумчиво прикусил губу и помахал в объектив. — Допустим, что да. Надеюсь, мне не придётся красть камеру ещё раз… Ну что, Ёнджуни-хён, я надеюсь, ты сейчас видишь это видео. И надеюсь, что ты сейчас счастлив. Наверняка у тебя уже есть куча друзей, да? И девушка, наверное… Или жена?       Бомгю издал тихий смешок и поменял положение, прижимая одно колено к груди и обхватывая его руками. Будто нервничал.       Знал бы он, как ошибся.       — Я знаю, что у тебя, наверное, сейчас много вопросов. Почему я записываю это видео, почему нервничаю, почему, почему… Я просто боялся сказать тебе это вслух. Да, я трусишка. Можешь смело тыкать в меня пальцем и смеяться. Я не обижусь. Даже больше… — он замолчал, и улыбка пропала с его лица. — Я буду рад хоть какой-то реакции с твоей стороны.       Парень замолчал. Он сидел в окружении своих вещей и подушек, будто создавал комфорт для такой особенной записи.       Знал бы Ёнджун, как долго он настраивался на этот день и разговор.       — Я бы хотел попросить у тебя прощения. За то, что уехал, ничего не сказав. Удивлён, да? Сейчас двадцать девятое июля, мне семнадцать лет, и девятого августа, почти через неделю-две, я уеду в США. Родители настояли на том, чтобы я ехал в музыкальное училище именно там. Я же музыкант, помнишь? — он улыбнулся. — Я, если честно, не мастер красивых слов, поэтому просто говорю то, что думаю. И чувствую… Я надеюсь, ты не сильно обижаешься на меня за то, что я промолчал, не подготовил тебя к этому. Я просто испугался. Не знал, как это сделать, думал, ты будешь злиться. А ты не злись, ладно? Лучше просто поворчи и забудь. Ты же зануда, а не госпожа Ким, соседка твоя. Помнишь, как мы пробрались на её участок, а потом убегали от её криков?       Бомгю снова рассмеялся. Его улыбка светилась радостью, а смех словно наполнял опустевшее сердце зрителя чем-то тёплым, спокойным и таким родным. Но везде чувствовалась тень. Тень, режущая сердце на куски.       — Я сопротивлялся, как мог, честно… Меня всё равно не послушали, — пожал плечами парень и поджал губы. — Думаю, мы с тобой уже давно живём разными жизнями и вряд ли теперь встретимся. Но я рад, если ты иногда вспоминаешь меня с улыбкой. В конце концов, лучше мы будем порознь, но продолжим думать друг о друге только в хорошем свете, чем однажды поссоримся и будем злиться.       И его улыбка вышла такой бережной, такой трепетной, но такой тоскливой, словно тот семнадцатилетний Бомгю знал, что через десять дней он погибнет. Знал и смирился, но не хотел оставлять Ёнджуна одного.       Он ведь знал, что Ёнджун не сможет. Знал, что сломается.       — На самом деле, это не единственная причина, по которой я записываю этот разговор… — как-то неуверенно произнёс Бомгю и замолчал на долгие пару минут.       — Помнишь, как однажды на чердаке, когда мы только нашли эту камеру, ты сказал мне в шутку, что я тебе нравлюсь? — наконец продолжил он. — А я ведь поверил тогда. И молчал какое-то время, потому что не верил… Не верил, что это взаимно. Я тебя любил, дурак. А ты этого не видел. Любил и давился своей любовью в одиночестве, довольствуясь тем, что ты — мой друг. Мне этого было вполне достаточно. Но я тогда так расстроился, что ещё часа два заснуть не мог… Вообще не представляю, как ты отреагируешь на такое признание, поэтому прошу заранее, не смейся. Хотя… Я же тебя знаю. Ты не будешь.       Он снова улыбнулся, а у человека по ту сторону экрана сердце сжалось от осознания того, насколько близки они были друг к другу, но из-за простого недопонимания упустили свой шанс на взаимность. Один — потому что не осмелился повторить. А второй — потому что не осмелился поверить.       — Думаю, тебе уже под тридцать, да? Мне, значит, тоже. Кстати, я сначала хотел написать на кассете, чтобы ты открыл запись только на свой день рождения. Но потом передумал. Не захотел портить тебе праздник, — Бомгю пожал плечами и заулыбался. — В общем, с днём рождения, прошедшим или наступающим, Ёнджун! Или, возможно, настоящим… Память на камере заканчивается. Жаль… Я ещё много чего хотел сказать.       Бомгю вздохнул и уставился в пол. Внезапно что-то маленькое, прозрачное и блестящее упало на пол.       Слеза.       — Ёнджун, пожалуйста, не забывай меня. Я очень тебя люблю, и мне даже думать не хочется о том, что однажды я навсегда тебя потеряю. Сердце разрывается, вот серьёзно, блин… — он всхлипнул и быстро вытер слёзы, старательно скрывая их от камеры. — Не грусти без меня, ладно? Найди себе любящее окружение и доверься им, откройся. Не будь колючкой, з-зануда… Живи полной жизнью и оставь меня лишь тёплым воспоминанием. Пересматривай иногда наши приключения и улыбайся… И не смей плакать. Я знаю, что ты не плачешь по пустякам, но всё равно не смей.       Он улыбнулся сквозь слёзы и пригрозил в камеру пальцем.       — Запись номер четыреста девяносто девять. Я буду скучать, хён. Прощай.

×××

      Запись оборвалась, и Ёнджун только сейчас заметил, как тяжело дышать. Его лицо оставалось разбитым, потерянным, но слёзы текли так быстро, что уже вскоре его футболка промокла насквозь.       — Почему ты не уехал пораньше? — дрожащим голосом прошептал он. Да, он обещал. Он обещал не плакать, но сейчас это было просто невозможно. — Почему ты не признался раньше, Бомгю?       Впервые за двенадцать лет он почувствовал присутствие младшего рядом. Ёнджун как никогда ощущал тепло его улыбки даже в такой трудный момент, и всё благодаря тому, что именно Бомгю нашёл способ встретиться с Ёнджуном спустя долгие годы. И последний молча хвалил его своими слезами и глупой, но такой нежной улыбкой в экран.       Бомгю тоже любил его. Бомгю тоже не хотел уезжать. Тоже понимал, что их последней встречей было то безмолвное прощание глазами, когда Ёнджун уже сидел в машине, а Бомгю наблюдал за ним издалека. Тогда оба бесконечно злились на родителей за своё будущее, но теперь Ёнджун злился лишь на себя.       Возможно, скажи он тогда, что вовсе не шутил с признанием, а не посмеявшись в ответ на неуверенный смех Бомгю, сейчас младший был бы жив. Они бы нашли способ не разрушать своим страхом то, что построили за семь лет. Неважно, как. Главное, что нашли бы.       Мужчина взял себя в руки. Камера всё ещё висела на его шее, но уже была схвачена чуть подрагивающими руками. Ёнджун поставил её перед собой и включил запись. Он не возился над последним видео, не хотел, чтобы оно было торжественным, как, наверное, захотел бы Бомгю.       Он просто хотел попрощаться и завершить то, что должен.       Запись пошла, а он молчал. Его взгляд всё ещё бродил по заплаканному лицу Бомгю на экране компьютера, будто пытаясь запомнить каждую его складочку, каждую родинку и каждый контур. И начал.       — Как ты там? Тебе хорошо, Гю-я? — он слабо улыбнулся. — Надеюсь, что да. Потому что я не хочу, чтобы ты страдал также сильно, как я…       Мужчина грустно усмехнулся и замолчал, не находя слов. Он хотел попрощаться красиво, хотел столько всего сказать, но… Мысли выливались хаотично, словно горная река сбивая всё на своём пути:       — Девятого августа в два тридцать четыре ночи я навсегда потерял тебя, Бомгю. Сейчас я очень жалею, что тогда не настоял на своём и не остался с тобой. Возможно, мы бы сходили на наше место и как следует попрощались. Может, я бы смог спасти тебя… — он сглотнул ком в горле, но упорно смотрел в камеру. — Я нашел твой подарок, Гю-я. Нашёл его спустя двенадцать лет. Мне сейчас тридцать, но… Я не такой счастливый, как ты думал. Прости, что не могу выполнить твою просьбу. Я тоже очень скучаю по тебе, мелкий.       Пелена на глазах заставляла писать изображение почти вслепую. Ёнджун пытался держаться ради него, ради Бомгю, надеясь, что парень хотя бы с того света сейчас смотрит на него и… И тоже скучает. Тоже радуется редким улыбкам старшего и тоже вспоминает их счастливое детство.       — Спасибо, Бомгю. Ты всегда говорил, что хочешь быть таким же умным, как я, но с этой выдумкой с кассетой… Теперь мне кажется, что самый умный среди нас именно ты, — Ёнджун улыбнулся сквозь слёзы и едва посмеялся. — Я так и не научил тебя плавать, но только что понял, что ты и так это умел. Мне нужно многому поучиться у тебя, это правда… Сегодня тринадцатое сентября две тысячи третьего года. Мне исполнилось тридцать, я должен быть счастлив… И я счастлив. Впервые за двенадцать лет я провёл свой день рождения с тобой, Гю-я. Знал бы ты, как мне тебя не хватало…       Не выдержав, Ёнджун судорожно вздохнул, вытерев единственную скатившуюся слезу, и теперь улыбнулся так ярко и так счастливо, как не улыбался никогда. Ради Бомгю. Ради своего потерянного счастья, оставшегося лишь тёплыми воспоминаниями, пятью сотнями записей на кассетах и одной-единственной чёрно-белой потрёпанной фотографией, посланной через десяток лет.       — Запись номер пятьсот. Мне жаль, что всё так вышло. Я тоже тебя люблю и буду скучать, Гю-я. Прощай.       Завершив запись, Ёнджун на ватных ногах встал со стула и ещё долго смотрел на чуть пожелтевшую фотографию. Там они были счастливы, там, в том мире, не было места слезам. И теперь, когда из двух любящих подростков остался лишь один, Ёнджун мысленно пообещал второму, что теперь будет счастлив за них двоих.       Он лёг на кровать и закрыл лицо руками, наконец-то дав волю слезам. Они стекали медленно и быстро исчезали в вечерней темноте комнаты, будто чья-то заботливая рука осторожно стирала их. Последний луч солнца исчез за горизонтом, завершая самый счастливый и самый одинокий день рождения.

Девятого августа тысяча девятьсот девяносто первого года Чхве Ёнджун умер ментально и продолжал умирать долгие двенадцать лет, потеряв веру в себя и настоящее счастье.

Тринадцатого сентября две тысячи третьего года Чхве Ёнджун вновь родился через двенадцать лет долгого и безумного сна, пообещав себе и Бомгю, что будет жить за них двоих.

Кассета, оставленная Ёнджуну его лучшим другом детства, так глупо и так внезапно покинувшим этот мир, навсегда осталась с ним и хранилась в самом сердце их маленькой, но такой беззаботной вечности, где они были счастливы рядом друг с другом.

Кассета, оставленная Бомгю его лучшим другом детства, умершим в восемнадцать и вновь родившимся в тридцать, навсегда осталась с Бомгю, укутанная в мягкую чёрную ткань и спрятанная в железный короб, закопанный глубоко в землю. Ёнджун верил — однажды она доберётся до своего получателя, целая и невредимая, сделав его чуточку счастливее и ближе к тому, чьё детство и юношество навсегда будет принадлежать Бомгю.

Пока из двух любящих людей жив хотя бы один, история их жизни, история их любви продолжается.

Смерть оставляет сердечную боль, которую никто не может исцелить. Любовь оставляет память, которую никто не может украсть.

Не бойтесь смерти, но опасайтесь потерять близких. Больше не бойтесь ничего.

the end.