Куруфин и шрамы

Привычно, удобно лёжа в руке, движется по лезвию точило, выправляет царапины и щербины на стали — словно шрамы заживляет. После недавней битвы этих отметин много, и таких как на простом кинжале, и чего посерьёзнее, после чего оружие придется перековывать… Хватит работы кузнецам здесь, в рукотворных пещерах на Нароге. Вздох. Работы хватит — хватило бы времени, чтобы успеть починить все, да восполнить утраченное, то, что можно восполнить. И проносятся перед мысленным взором недавние картины, и сжимается сердце, будто снова, наяву видишь и обвал, погребающий под собой гордую крепость на перевале, и угасающие глаза тех, кто шел за тобой проклятой дорогой, да так и не прошел ее. Куруфинвэ узнает кинжал, что попал ему сейчас в руки и прошел сквозь бои. Работу своих же, аглонских кузниц сложно не признать, а ведь взял поточить вроде бы первый попавшийся, просто за таким делом думается легче, чище… Руки заняты несложной, привычной работой, а мысли меж тем строятся — складно и ровно, ну, это в идеальном мире так, -как в Амане, например, было. Здесь же — непросто планировать, что делать дальше, когда то и дело при виде ран стали, вспоминаешь другие шрамы… Искрящиеся в свете Тельпериона осколки стекла, иссеченные ими белые ладони и изящные пальцы, ярко-алая кровь, заливающая стол, рабочую тунику, пол мастерской… Находишься на мгновение раньше супруги и начинаешь бережно доставать осколки. Шепчешь «всякое бывает», закончив, подносишь к губам тонкие пальцы и бинтуешь лишь после поцелуя. Заживает быстро, а потом и шрамы сходят на нет, оставаясь лишь в памяти. Если клинок точить очень сильно или очень часто, сталь истончится, станет хрупкой. Как душа, что оправлялась после слишком многих ударов. Или оболочка, что более не в силах держать истерзанную душу. Тело отца было одним сплошным ожогом, только ухмылка оставалась неизменной, будто запечатленной, да горели гневным светом родные глаза. И отчаянное чувство того, как гаснет пламя, что объединяло всех семерых. Наполняло жизни смыслом и целью. В инстинктивной попытке удержать хоть ещё ненадолго, кинуться к распростёртому на камнях телу, обнять, сжать крепко-крепко, принимая жар демонов, горячий настолько, что вздувает пузырями твою собственную кожу. Прильнуть щекой к щеке, хотя бы на чуть-чуть… Пока не оттащили. Следы этих ожогов сходили долго, всякий раз напоминая об отце, о Клятве, о том, как безвозвратно уходит бывшее частью тебя самого. Иногда точить обезображенный клинок не имеет смысла, особенно, если в бою, или вследствие еще какого неверного обращения, от лезвия откололись куски. Тогда только перековывать. Заживлять раны огнем, заставлять рождаться заново пламенем и молотом, преодолевать сопротивление сложившегося, привычного. Такой клинок никогда не будет прежним, но, если мастер хорош, он будет иным, но уж точно не худшим. Рождаться заново — терпеть немыслимую боль, смиряться с тем, что уже никогда не будешь прежним. Это никогда не бывает быстро и просто, что для стали, что для эльда. Мысли и чувства Майтимо жгут душу, хотя его слова холодны и спокойны, притворно спокойны. Он на грани того чтобы сломаться — или переродиться. Уже не помнишь, что ему говоришь, как всегда — только то, что есть, и то, что может быть. В конце, когда сердце пропускает удар, бережно взять его покалеченную правую руку, ту, что никогда не будет прежней, и шрам на которой останется на годы, и прижать к своей груди — кожа к коже. Она ведь и так может чувствовать, как бьется жизнь… Но как быть, когда изъяна не видно под полированной поверхностью, когда трещинки появляются внутри, в самом сердечнике. Никогда не знаешь, когда такой клинок расколется на куски, раня осколками всех, кто рядом. Тот, кто умеет слушать металл, может распознать, услышать — одну неверную ноту, но что делать? Особенно, если это клинок, от которого зависит твоя жизнь и твоих близких? И нельзя перековать, потому что оставшись без оружия — подставишь всех. Возможно, сам Аулэ смог бы исправить это — не молотом, но песней. Иногда Куруфинвэ кажется, что после Браголлах, он сам такой клинок, сталь которого разъедает изнутри. Смотрит на Тьелкормо, и видит в его глазах что-то похожее, слышит что-то надтреснутое в его голосе. Их всех поломало, покорежило, и нет возможности искать, как восстановиться. И если те шрамы, что видны, еще можно врачевать, то для внутренних ран не всегда можно найти лекаря. Говорят, нет ничего сладостнее песен дочери Мелиан… Куруфинвэ вспоминает взгляд брата, когда Тьелкормо смотрел на Лютиэн, качает головой, переводит глаза на ставшую под его руками безупречной полоску стали, и пытается не надеяться, но до чего же отчаянно хочется.