Одержимость

      Ещё несколько часов назад идея занять себя бухгалтерскими подсчётами казалась гениальной и самой логичной. Дориан откинулся на спинку кресла и устало наблюдал, как лучи уходящего солнца играли тёплыми красками на светлых стенах конторы.        – Вы не представляете, как отчаянно я нуждаюсь в вашей помощи, Валентайн…       Хэйзел шептал, с надрывностью в голосе признавался в собственной слабости, будто молил о пощаде. Однако непреклонная тишина, окутанная плотным цветочным ароматом, не спешила отвечать на зов теперь уже единственного владельца похоронного бюро.       Когда Дориан желал пообщаться с сестрой, он доставал альбомы с живописными иллюстрациями и просто говорил. О погоде, о работе, о близких и знакомых. И, безусловно, пытался узнать её самочувствие. Но бумаге отвечать не свойственно. Бывали случаи, когда гробовщик пробовал самостоятельно взяться за кисти и краски, но увы, талант к живописи в семействе Хэйзел достался одной только Доре.       Для общения с Валентайном, без сомнения, требовались лилии. Обязательно белые. Другие, был убеждён молодой человек, не позволили бы достучаться до коллеги. Однако последний из рода Хэйзел предпочитал не задумываться, сколько средств ежедневно уходило на покупку свежих цветов в зимний период, а бухгалтерские книги хранили могильное молчание, не раскрывая секретов хозяина.       Посетители, будь они живыми или призрачными, чувствовали себя крайне неуютно в окружении бесконечного моря белоснежных бутонов, украшавших контору изнутри. Небольшой букет располагался даже в могильнике. Гробовщик каждый раз долго просил прощения у ван Доффера за принесённые неудобства во время косметических работ. И всегда настоятельно простил ни в коем случае не прикасаться к вазе. Танатопрактика это не волновало. Он вежливо исполнял незатейливую просьбу молодого человека, снова и снова подмечая, что медиумы – удивительнейшие люди.        – Все они напрасно беспокоятся, – сетовал Дориан, проводя пальцем по кромке стеклянного стакана. На днях он достал надёжно припрятанную бутылку бренди, дабы утопить отчаяние в алкоголе, но так и не сделал ни одного глотка. – В последнее время ван Доффер умышленно говорит всё, что придёт на ум. Возможно, таким способом он старается не позволить мне заскучать. Благо больше не отправляет поближе к вам, что уже хорошо. А ещё сегодня звонил Найджел. Предлагал поужинать, когда найдётся свободная минута у нас обоих, – Дориан умолчал, что ещё не дал положительного ответа. Гробовщик некомфортно ощущал себя среди многочисленных взглядов.       Лилии, в лепестках которых солнечные лучи играли в прятки, не перечили и продолжали пристально слушать односторонний диалог.        – Начинаю подозревать, что инспектор Браун устроил за мной слежку. Поэтому я предпочитаю теперь брать что-нибудь с собой и обедать в бюро, – Валентайн обязательно ответил бы колкостью в сторону старого знакомого. Хэйзелу сложно представить какой именно, ведь его компаньон – человек непостижимый в подобных вещах. – Отец Майерс дознавался, всё ли со мной хорошо, – молодой человек помнил, с какой болью и негодованием викарий рассматривал цветы, ласково покоящиеся на руках Дориана. – Он предлагал прийти на проповедь. Не думаю, что это хоть как-нибудь облегчит мою ношу.       Смерть медленно и грациозно скользила тенью за Дорианом. И, будто бы смотря сквозь него, беспощадно обрезала нити жизни родных и близких молодого человека.        – Знаете, иногда меня преследуют мысли, что я не сумею продолжить вести дело, в которое вы вложили столько сил. Если у меня была бы крошечная часть ваших способностей… – выдохнул гробовщик. Всё, на что его хватило, украсить помещение. И просто плыть по знакомому течению. – Ах, мне просто не хватает вас, Валентайн…       Раздался звон дверного колокольчика. Хэйзел медленно поднялся и обошёл рабочий стол. Обернувшись, он тоскливо взглянул на букет. Они поговорят позже, ведь клиент, будь он живой или призрачный, нуждался во внимании.

***

      Присутствие Валентайна дарило их похоронному бюро совершенно иную атмосферу. Складывалось впечатление, что солнечная и смешливая весна подкралась к порогу, несмотря на поднявшуюся на рассвете метель. К этому состоянию следовало привыкать заново.        – Доброе утро, – зайдя в здание, Дориан оторопел. В бюро всегда было так… душно?        – Дориан, вы, как обычно, по-королевски точны! – тошнота мгновенно подкатила к горлу Хэйзела, а сердце забило в барабаны, набат которых отдавался эхом в ушах. Он забыл. Забыл о белых лилиях, занимающих всё свободное пространство. Воспоминания о фальшивых похоронах Смита безжалостно обжигали мысли и лёгкие.        – Смотрю, вы пытались облагородить бюро. Только на вашем месте, мой друг, я бы разнообразил ассортимент цветов, чтобы посетители смоли выбрать подходящие образцы для своего последнего торжества, – бойко проговаривал Валентайн, кружась на месте и осматривая обновлённый вид помещения. Дориану обычная дружеская поддержка чудилась хлёсткой издёвкой.        – Валентайн, не трогайте её! – Хэйзел, не удостоившись снять зимнее пальто, незаметно для самого себя оказался рядом с коллегой, поднявшим в воздух вазу. Дориан незамедлительно ухватился за неё, случайно соприкасаясь с пальцами Смита.       Тёплые руки ожившего напарника выбивали из колеи и вместе с тем не позволяли окончательно затеряться в нахлынувшем паническом шторме. В этом хаосе глаза, серый и белый, напоминали маяк, свет которого вёл потерянную душу сквозь высокие волны переживаний и шквальный ветер неловкости.        – Вы не поведаете мне о случившимся? – Валентайн чуть наклонился и говорил тихо, ласково, словно боялся ненароком спугнуть. Дориан, поджав губы, покачал головой.        – Вы и так уже осведомлены обо всём. Не так ли? – с одной стороны, Хэйзел с обидой намекал на Сида Уоррена, а с другой… Его взгляд терялся в лилиях, начинающих постепенно увядать. – Или вы тоже считаете, что я превратился в одержимого фанатика?       Дориан отрицал любые намёки о своей одержимости. О его «сомнительном» состоянии не судачили только бродяги на улицах! Браун откровенно следил за каждым движением гробовщика в рабочее время, боясь за душевное состояние, которое Бедлам мог лишь ухудшить. Викарий дал совет чаще быть на свежем воздухе. Он переживал, как бы дурманящий аромат лилий не начал создавать реалистичные для Хэйзела галлюцинации. Даже Чарльз внёс свою лепту в историю. Призрак, не горя желанием жить в оранжереи, намеренно разбивал каждую принесённую в дом вазу с цветами, чем нервировал домочадцев. Дориан прекратил приносить цветы для спокойствия миссис Раджани, которой приходилось из раза в раз убирать мелкие осколки.        – Если решитесь создавать культ, не забудьте первым делом пригласить меня, как самого приближённого последователя, – Дориан прыснул и тихо рассмеялся, зажмурив глаза.        – Боюсь, тогда кара от отца Майерса непременно достигнет наши души, – по тёплому и светлому произнёс Хэйзел. Как давно он не чувствовал щекочущую лёгкость на сердце. – У меня нет никакой одержимости, Валентайн.        – О, дорогой мой Дориан, вы, оказывается, бываете жестоки. Беспощадно растаптывайте мои светлые надежды, – Смит лишь притворялся опечаленным, ухмылка сдавала его плохую актёрскую игру. Он отпустил вазу и отошёл на шаг, позволяя Дориану забрать букет с собой.       Хэйзел тотчас скрылся в комнате отдыха. Молодой человек бессильно осел на пол и поставил ношу рядом с собой. Он невесомо коснулся нежных и тоненьких лепестков. Рука непроизвольно дёрнулась, а узел из неловкости и злорадства завязался в груди гробовщика, когда из приёмной послышался глухой кашель. Валентайн всё же соблазнился притронуться к стакану и выпить давно выдохнувшееся бренди.       Дориан буквально вчера ненавидел себя, компаньона и эти чёртовы лилии, запах которых будет преследовать его ещё весь следующий год. Он мысленно просил у белоснежных бутонов прощение. Они ни в чём не виноваты, наоборот стали немыми спасителями в период его меланхоличного состояния.       А если он и в самом деле одержим… то цветы, однозначно, не играли в этой постановке центральную роль.