До закрытия

PENTAGON in by 12 out by 5 Клуб нельзя было найти случайно. Случайные сюда не заходили - не потому что вход был спрятан, а потому что сама улица отсеивала слабых. Розовая неоновая вывеска то мигала, то нет. Один угол буквы «П» сгорел и теперь выдавал звук, как будто кто-то медленно умирает в проводке. «Пентагон». Звучит круто, если не знать, что это клуб, построенный, по ощущениям, из плесени, безнадёги и расстрелянных мечт. Внутри было грязно. Не буквально — просто откровенно. Ни секунды тишины между басами, режущее красное освещение. Запах курева, перегара, сладких вейпов, что до сих пор курят малолетки, и горечи жизни. Плитка в туалетах давно треснула, там же кто-то оставил на зеркале надпись: “fuck beauty”. Её никто не стёр. Слишком уж правда глаза режет. Нам Гю трет виски. Он снова за стойкой, снова в одиночку, ведь второго бармена в ночную смену не могут уже второй месяц найти. Он не любил людей. Они пахли фальшью, алкоголем и жалобами. Особенно дамочки, которые любили облокотиться на стойку, демонстрируя свои сиськи, в надежде получить бесплатный коктейль, не зная насколько ему поебать. На его бейдже аккуратными буквами: Nam-Gyu / MD. Managing Director, блядь. Не «милашка для шотов», не «мальчик, нам ещё три текилы». Но пьяным идиотам было похуй. Видимо, MD у них в башке расшифровывалось просто как мудила. Этот бар держался на нём. Буквально. На его злости, сигаретах и больной привычке всё контролировать. Это была его дыра, где он пропадал днями и ночами. Он рвал глотки за свою должность, пока ебучие симпатичные диджеи получали все за отсос. Каждую ночь все одинаково: он смахивал липкие пятна с барной стойки, клал лед в стакан, даже если заказ звучал как «ну чё-нить покрепче, милый», и терпел. Терпел чужие шутки и флирт. Терпел крики и драки. Терпел прикосновения и предложения потрахаться в туалете, пока клиентов мало. Он вообще слишком много терпел. И когда он добирается до своей квартиры, в которой, несмотря на отсутствие жизни, всё всё ещё стоит на своих местах, он не сразу закидывается. Сначала разувается, кидает ключи в металлическую чашу у входа, кладёт телефон на край полки, где давно стоит один-единственный кактус, которому он никогда не даёт имя. Первое время он пытался что-то обустроить — заказал диван, тёплый свет, постелил ковёр, даже повесил шторы, чтобы не резало глаза с утра, но потом всё забылось под слоями смен, заказов, глухих вечеров, и квартира превратилась не в дом, а в пространство, куда можно просто прийти, сесть и быть мёртвым пару часов. У него всегда чисто, ни одной кружки в раковине, всё на местах, как будто если беспорядок разрастётся снаружи, он выйдет и изнутри. Но на полу всё равно валяются бумаги — счета, планы, налоговые уведомления, заявления на увольнение. Но их и на работе хватает. В холодильнике нет еды. Только энергетики, старый батончик в ячейке для овощей и пара яблок, которые давно начали гнить с одной стороны. Он питается в основном на работе — доставками, купленной хуйней в круглосуточном магазине, иногда вовсе забывает, и организм уже не просит. Спит по три часа. С шести до девяти, и не потому что жаворонок, а потому что иначе не успевает быть везде, где нужно. Днём иногда вырубается прямо в рабочем кресле, откинув голову назад, сигарета в пальцах тухнет к фильтру, и он даже не чувствует. Наркота помогает заснуть. Помогает не умереть от нехватки сна. Помогает не въебать кому-то ночью за баром. Он не выбирает по названиям. Главное, чтобы сработало. Таблетки, капли, порошки, жёлтые упаковки с иероглифами, даже без перевода — он уже знает, сколько и когда. Главное, чтобы отключало, чтобы отпускало, чтобы не чувствовать. А в то же время чувствовать хоть что-то, потому что в глубине этого притупления есть странное, упорное, жгучее желание тепла. Тупое, животное, ненужное. Он его ненавидит, но носит с собой. И каждый раз, когда засыпает в куртке, на диване, не под одеялом, а рядом с ним — будто всё ещё надеется, что кто-то однажды накроет. Хотя сам бы, скорее всего, оттолкнул. Его главная головная боль всегда приходит посреди недели, ближе к трем часам ночи. В это время люди уже либо уходят, либо расплываются в креслах, не в силах пошевелиться. Музыка стабильно долбит по ушам, на баре грязно от разлитого алкоголя, в туалете кто-то блюёт или ебется, иногда одновременно. Нам Гю протирает стойку, в тонкой adidas-куртке, которой уже лет десять, с затушенной сигаретой в зубах. Он даже не смотрит в сторону входа, ведь уже по запаху ясно, кто пришёл. Сегодня Танос в ярко-розовом худи и джинсах, что слетают с бёдер каждую третью секунду. На ногтях зелёный лак, с облупленным рисунком флага США. Волосы выкрашены неровно в этот ебучий фиолетовый. Он воняет дорогим и жутко сладким парфюмом — из тех, что пахнут не телом, а больной фантазией. Густо, удушающе и он явно этим гордится. — Нам Су! — орёт он от двери, даже не глядя, кто за баром, будто звал собаку. Нам Гю. Но уже похуй. Он просто налил и поставил, пока Танос пробежал кружочек вокруг бара и вернулся к нему, прыгая на стул. — А где этот… ну, второй? — говорит, кивая куда-то в воздух, но заметив безразличие почти затрясся на месте. – Хотя, забудь. Сегодня ты мой мальчик для шотов. Он пьёт не глядя, суёт в рот соломку, а Нам Гю закатывает глаза. За ним следят три девочки у выхода. Кто-то с бывшего фан-клуба, кто-то просто любит проблемных. Танос подмигивает одной, та краснеет. Его это заводит. Он весь построен из реакции. — Повтори-ка, Нам Су, – яркими ногтями он тарабанит по стойке, возвращая внимание к мужчине перед собой. — Нам Гю – поправляет он, сжимая сигарету в зубах и дарит ему взгляд «ты же, сука, видишь бейдж» — Это ты так агрессивно со мной флиртуешь? — Нет. — А я бы дал. — Иди нахуй. Су Бон смеется, положив голову на ладони, прям как ребёнок, продолжая нагло рассматривать. Через пару часов он засыпает прямо у стойки. Почти всегда так. Немного криков, немного коктейлей, немного показухи, а потом он просто падает лицом в бар, и хрипло дышит. Иногда девушки гладят его по волосам и делают сэлфи, иногда он тянется к кому-то во сне, а иногда бормочет строчки из песен, которые больше никто не помнит. Нам Гю не прогоняет его. Он вообще ничего не делает, пока не приходит конец смены. Уже под утро его обязательно аккуратно на руках выносит охрана и дотаскивает до метро. И пускай туда идти всего две минуты —всё же, благородно. А потом все повторяется, неделя за неделей.

***

Он приходит в клуб ближе к десяти утра, как всегда спеша, в небрежно застёгнутой чёрной рубашке, с телефоном и ключом-картой в одной руке, с сигаретой — в другой, сонный, раздражённый и в полной уверенности, что утро будет, как все предыдущие: тихое, пустое, с запахом вчерашнего виски в воздухе и следами заблёванных каблуков на плитке у входа. Но то, что он увидел, не вписывалось в привычную рутину: у стены, где по ночам курят, а днём плюют, прямо на бетоне, в своей нелепой яркой куртке, свернувшись калачиком, будто щенок, спал Танос — и не надо было подходить ближе, чтобы это понять, потому что ебаную фиолетовую башку, даже с такого угла, он бы узнал в любой позе. Он выдохнул резко, с усталой злостью, словно это был не человек, а мусор, который не убрали. Но не потому, что он действительно мешал, а потому, что нарушал порядок. А потом, не говоря ни слова, достал телефон, на секунду задумался, кого бы именно из этих бездарей уебать первым, и написал в общий чат охраны: «ёбаный в рот, вы там сдохли? почему его не убрали?» — не став добавлять ни времён, ни пояснений, потому что ничего уже не требовалось объяснять: если Танос спит у входа, значит, кто-то не дожил до конца смены. Он стоял так минуту, может меньше, смотрел сверху вниз и не испытывал ничего, кроме лёгкого желания выкурить что-нибудь покрепче, потому что начало дня с полудохлого тела под стеной — не лучший старт для того, кто и так еле спит, и то под наркотой, и питается доставкой. Потом сунул ключ в замок, открыл клуб, оставил дверь приоткрытой и, не оборачиваясь, пошёл внутрь, уже набирая ещё одно сообщение, на этот раз персональное: «отнеси этого долбоёба к метро и проверь, дышит ли» — и этого было достаточно, потому что объяснять, кто именно этот долбоёб, тоже не требовалось. Утро он проводил в одиночестве, потому что больше никому не нужно было приходить в эту дыру с утра. Нам Гю всегда закрывал дверь в кабинет, расстёгивал верхние пуговицы рубашки, чтобы избавиться от чувства удушья, открывал окно нараспашку и садился за стол. Начиналось все с таблиц: вручную сверить всё, что не доделали ночью, сдать отчёт, забить пробелы, отчитаться перед арендодателем, позвонить технику по поводу зависающего терминала, уволить тупых стажёров, подписать документы, которые приходят по ночам в личку, и отписаться боссу, что, да, он всё ещё работает. За него это никто не сделает. Это его территория. И если здесь будет бардак — никто не придёт убирать. Ближе к обеду он выкуривал косяк и вырубался на пару часов, потом возвращался к работе, уже хотя бы с какой-то компанией людей. Вскоре сотрудники были распределены по точкам, чёрный список обновлён, поставщик гнилых ягод послан нахуй, запас алкоголя досчитан, а терминал заряжен. Нам Гю обошёл зал молча, мельком кивнул новичку-официанту, запомнил, кто пришёл без формы, кто не выучил меню. С этим он потом разберётся. А пока сам встал за барную стойку, убирая волосы за уши. Народ постепенно заполнял зал. Он даже удивился, когда появился фиолетовый придурок. На часах всего немного за полночь, что непривычно рано для такого визита. Танос зашёл, как будто он тут хозяин, дал пять охраннику, отдал какой-то шлюшке сигарету, сунул ей бумажку с номером в задний карман коротких шорт и повернул к бару. Он знал, кого ищет. Сегодня даже не стал делать круг. — Я видел тебя утром. – Он подался вперёд, локтями на стойку, голова чуть наклонена, взгляд снизу вверх. – Когда ты пришёл. Такой весь в рубашке, серьезный. Нам Гю наконец посмотрел на него, глаза чуть прищурены, взгляд ленивый, как у кота, которого разбудили не вовремя. Он не ответил сразу. Только закурил, достал пепельницу, подвинул её к себе и медленно выдохнул дым вверх. — А разве бармену можно вот так вот курить на рабочем месте? Остальные на улицу выходят, – он тоже прищурился, опуская глаза на бейдж, что висел на груди. — MD? Че это, My Daddy? — Ага. Алиментов не жди. Танос протянул руку, пальцем дотронулся до его кольца, медленно, без разрешения, как делает тот, кто не знает, где границы, и каждый раз надеется, что их не окажется. Нам Гю не отдёрнул руку, просто посмотрел на него так, будто уже просчитал три возможных реакции и выбрал ту, в которой Танос сам отдёрнет пальцы от его взгляда. Так и вышло. — Красивое. Сколько стоит? — Дороже, чем ты теперь стоишь за ночь. – Нам Гю смотрел мимо, чуть покачивая головой в такт приглушённой музыке. Тихо ожидал реакции. Может, злости, может — смеха, а может, и лёгкой боли, которую можно было бы вытащить наружу и поиграть ею, но Су Бон только улыбнулся, будто ему бросили кость, и он уже рад, что на него не насрали. Задержал взгляд, мотнул головой в сторону, откидывая фиолетовую чёлку с лба. Видно было, что движения выучены перед зеркалом, что каждое —это продуманный жест, чтобы его заметили, чтобы хоть кто-то сказал: “да-да, ты все еще он, я тебя помню”. Нам Гю все еще смотрел мимо, но знал и видел это лучше, чем кто-либо: эти глаза, что постоянно ищут отражения в других, это тело, что хочет быть нужным, и этот голос — слишком громкий, чтобы услышали. — Ты всегда такой язвительный или только когда я рядом? — Танос хмыкнул. Его мотало, он не знал, чего хочет, но хотел, чтобы на него смотрели, слушали, трогали, оставались. Его внимание скакало: то на кольцо, то на волосы, то на шею, то снова в глаза. Нам Гю знал, как это работает. Он ощущал эти позывы кожей, как голодный пёс чувствует чужой страх. Он знал, что если сейчас отстранится, Танос полезет ближе. Если станет мягким — тот потеряет интерес. Он управлял им, как всем здесь. И это даже злило, ведь нельзя дать себе и секунды покоя. — Пей, Су Бон или уебывай. — со стуком на стойке появилась текила с каким-то розовым сиропом. Нам Гю не говорил это со злобой. Скорее, с отрешённостью и даже с долей мягкости, которую ненавидел в себе. Потому что видел её именно в нём. В этих глазах, в этом жалком, нескладном теле, в этих попытках завоевать хоть кого-то. Нам Гю когда-то тоже пытался. И потому не выгонял. Потому позволял сидеть. Потому не отдёргивал руку, когда Танос коснулся его кольца, пусть и убрал её сам спустя пару секунд. Потому назвал по имени. И это имя, выскользнувшее из чужих губ без тени намерения польстить, ударило по фиолетовой голове, будто половником по кастрюле, с гулким эхом, от которого внутри что-то скукожилось. Танос вздрогнул почти незаметно. Не сразу понял от чего, а потом просто выпрямился. Пальцы на мгновение напряглись, будто вспомнили, как это — держать ложку, когда ты ещё маленький, а мать смеётся, подсказывая, в какую руку. Это имя больше не звучало. Уже давно. С тех пор как мать сдохла, а вечно бухой отец начал звать его “эй” или “пидор”. — Ты серьёзно так меня назвал? – голос дрогнул, но не раскололся. Он сказал это с усмешкой, с попыткой вырулить, как будто его это позабавило. — Кто, блядь, вообще помнит, как меня зовут? — Подумал, что так будет честно, раз уж ты до сих пор не можешь мое имя правильно произнести. - Нам Гю пожал плечами, подмигивая стажеру, который с трясущимися руками забирал заказ. Танос смотрел на рюмку, как на что-то личное, будто в ней было нечто большее, чем просто алкоголь в цвет его одежды. Он привык, что к нему липнут, что его узнают, что с ним заигрывают. Даже когда он откровенно в говне, даже когда от него несёт куревом, шприцами и отчаянием. Но этот бармен..Этот блядский, красивый, сложный, безжалостный человек с руками, которые точно могли ломать и лечить — никогда на него не велся, да еще и умудрялся играть с ним. Гю медленно, с какой-то ленивой грацией наливал ещё один коктейль. Не Таносу, просто работал, как будто разговор был фоновым шумом, а сам он выше этих дешевых выпадов. — Ты пиздец сексуальный, когда делаешь вид, что тебе плевать. — Мне плевать. – кивнул Нам Гю. Он не двинулся ни на миллиметр. Только боковым зрением проводил, как Танос чуть подался вперёд. Не угрожающе, скорее… навязчиво. Жаждущий внимания до дрожи в челюсти, до сжатых пальцев, до изломанных мыслей. И как всегда, пошёл не напрямую. Его рука легла на стойку, почти рядом с Нам Гю, и пальцы, без спроса, провели по его запястью, по краю той самой вены, что бьётся всегда особенно быстро, когда он напряжен. — Не лезь. Не пока у тебя зрачки шире, чем радужка. – И Су Бон отдёрнул руку. резко, будто ожёгся, но не сводил глаз, стоял секунду, потом чуть подался назад, и поднял руки, будто сдавался. — Ладно, спокойно. Chill out. I’m gone, — и, развернувшись, пошёл к выходу. Но на полпути всё же обернулся. — До завтра, Нам Су. — Дебил блять. – Нам Гю прошептал, устало проводя руками по лицу и поймал заинтересованный взгляд стажера, который стоял рядом с подносом в руках и ожидал свой заказ.— Если он опять вырубится на стойке..не трогай. Пусть валяется. Совет был очень кстати, ведь это был последний рабочий день в качестве бармена. Новая сотрудница с опытом работы займет этот пост уже завтра, а Нам пообещал себе наконец-то выспаться.

***

Он вышел из клуба на пару минут. Было шумно, даже снаружи. Звук глухой, как пульс, отдавался в груди. Казалось, что отвыкнуть от этого невозможно, но на мероприятии с каким-то диджеем, ему сегодня пришлось снова выйти в ночь и его тело физически все отвергало. Дождя не было, но воздух лип. Нам Гю вытащил сигарету, чиркнул зажигалкой, сел на ступеньки. Сигарета горела быстро, пальцы дрожали еле заметно. Он всё ещё отходил от последних таблеток. Эти пару недель без ночных смен должны были его спасти, но оказалось наоборот: он стал курить чаще, спать – ещё меньше. Никакого расписания, только химия, чтобы заснуть, и химия, чтобы потом проснуться. В одиночестве это чувствовалось сильнее. Особенно, когда бэд-трипы накрывают с головой. Брюнет услышал шаги сразу. Не охрана и не сотрудник. Слишком лёгкие, будто боялись спугнуть. Нам Гю даже не поднял глаза. Узнал по запаху, ведь затошнило в ту же секунду. — Пиздец ты прячешься, — продолжил тот, подходя ближе, — Я тебя, блядь, две недели выискиваю. Ты чё, на пенсию ушёл? Нам спокойно затянулся и только тогда посмотрел в сторону. Танос стоял, чуть наклонившись вперёд, будто ждал реакции, одет в какую-то нелепо дорогую куртку, самую яркую, будто специально, чтобы слепить глаза. На шее — три цепочки, на пальцах кольца. Глаза блестели. Был трезв. Ну почти. — Она, кстати, всё рассказала. – Су Бон склонил голову, будто хвастаясь. — А Ён. Шлюшка твоя местная, пожаловалась, что ты ее никак официально на работу не возьмешь, – он сел перед ним на корточки. — Сказал ей, что ты мой любимый бармен, а она: “он не бармен, он, директор, ебать.” Он снова уткнулся взглядом в бейдж, будто там появились новые слова. Нам Гю выдохнул дым прямо ему в лицо, пока фиолетовая бошка светилась от счастья и гордости. Надо же, а мог просто загуглить.. Танос сел рядом, слишком близко. Он не вонял , не трясся, но был весь в мелочах: мятые джинсы с дырками, слишком чистые кроссовки, но чуть разошедшийся шов на плечевом шве, покусанный лак с ногтей, а на шее вместо ровного загара — красная полоса, будто долго спал в одежде, которая давила. На запястье старый силиконовый браслет с надписью, давно стёртой, такие обычные раздают в реабилитационных центрах, в качестве замены самоповреждению. Никто не носит такое по желанию. Нам повернулся наконец. Глаза были прищурены, чуть сверкнули в темноте, и Таносу на секунду захотелось замолчать, потому что это был не просто взгляд, это было что-то большее. Точно как у кота, который уже понял, куда вцепится когтями, если его не оставить в покое. — Ты, случайно, не в этой куртке и спишь? — сказал он, глядя на него слишком прямо. — У тебя вид, будто ты с вокзала. Или с заднего двора. Танос будто не услышал. А может, услышал, просто не нашёл в себе силы отреагировать. Он только хмыкнул, коротко, почти с одобрением, будто тот укол про вокзал его развлёк и смотрел. Смотрел на профиль. На скулу, очерченную под острым углом. На впалую щеку и длинную, почти неестественно прямую линию шеи. На его красивые руки с тонкими пальцами, медленными, точными движениями и кожей, как будто выцветшей от сигаретного дыма и недосыпа. У него была странная, нечестная красота. Не та, которую фотографируют, а та, в которую хочется провалиться, как в сон, из которого не выбраться. Он не вписывался ни в один стандарт, но именно это и завораживало. Сегодня его волосы были собраны в низкий хвост, аккуратный, строгий, как он делал, когда приходилось работать с толпой. Нам Гю ненавидел, когда они липли к вискам. А вот Танос помнил эти волосы другими. Помнил, как они падали на лоб, как Нам убирал их за уши, почти небрежно, но всегда одинаково. Су Бон не спросил. Просто подался ближе, тихо, будто касался не человека, а провода под напряжением. Дотронулся до резинки. Потянул. Пружина сдалась, волосы распались. Он скользнул ими по пальцам, потом надел резинку себе на запястье. Нам Гю усмехнулся. Не обернулся, не остановил, просто позволил. Потому что он знал, что это произойдёт. Знал, что Танос это сделает и играть с ним было так чертовски смешно и приятно. Тот все смотрел на брюнета, будто пытался на ощупь разобраться в чём-то давно утерянном, как если бы за чужой кожей прятался ответ на всё, чего он не понимал в себе. Они были почти ровесники. Почти. Та же эпоха, одни и те же клубы в двухтысячных, одни и те же сигареты, от которых болело горло на утро. Только один — без громких слов, без сцены, без наркотического шлейфа признания. Реально что-то делает, двигается, держит всё под контролем. А второй — весь из лоскутков, из похмелья и пятен, из скомканных переездов между гримёрками, диванами бывших, пустыми концертными залами и тем, что оставалось после них. Они молчали, но молчание Су Бона было липким. Оно царапало зубы изнутри, как перегар, как стыд, который давно стал фоновым, как зуд под кожей от того, что ты лишний в каждой комнате, в каждой жизни, в каждом диалоге. Он не знал, проснётся ли завтра. Не потому что умрёт, хотя и это не исключалось, а потому что будильник может просто не прозвенеть, и никто даже не подумает, что его стоит разбудить. Потому что он даже не знает зачем ему просыпаться. А Нам Гю и так всё понимал. Он цеплялся за детали, вспоминал каждый раз, как охрана тормошила пьяного, спящего Таноса и расспрашивала о месте жительства, а тот тихо, едва разборчиво шептал: «мне некуда». Поэтому распоряжение доносить его до ближайшей станции метро было логичным. Хотя бы потому, что там просторные лавочки и тепло. Именно поэтому он ничего не спросил. Не посмеялся. Не дал повод защищаться. Просто сунул в ладонь связку ключей —обычных, тяжёлых, с глупым брелком в виде лего-человека-паука. — Верхний замок заедает. Дёрнешь сильнее. Адрес на брелке. – Нам Гю затушил сигарету, не глядя. Су Бон сжал ключи. Никак не мог понять, что именно жжёт в груди — стыд или благодарность. Или то, что всё это делается так просто, будто ничего особенного. Хотя для него особенно пиздец как. — А ты? – спросил он, и голос прозвучал тише, чем хотелось. Почти детски. Почти как “а если я всё сломаю, а если я опять всё испорчу?” — Сегодня меня не будет. - Нам встал, отряхнулся и скрылся в розовом неоне входа..

***

Танос открыл дверь почти бесшумно, будто не в квартиру заходил, а в чужую границу, за которую не имел права. Не было волнения, только пустота — та, что остаётся, когда тебе дали не приют, не одолжение, а просто возможность существовать. Он никогда не получал ключей. Никто не давал ему ночлег просто так. Не из жалости, не по старой любви, не за обещание, что он исправится, а как человеку. От этого было хуже. Потому что знал: он — не человек. Не сейчас. Лишь остаток. Пустой звук. Функция, от которой устали. Он когда-то жил в отелях, снимал гримёрки, раздавал автографы, а теперь стоит в чужой квартире, с чужим воздухом, и не понимает, почему его сюда пустили. Он прошёл внутрь, не включая свет. Упал на пол. Без мыслей. Таблетки достал на автомате. Глотнул больше, чем надо. Не чтобы умереть – чтобы не чувствовать и отключить стыд, как и невыносимое ощущение своей ненужности. Он проснулся от какого-то звука, но не привычного крика, а тихого и бытового. Все еще лежал на полу, как и уснул. Губы пересохли, во рту кажется кто-то сдох. Он пошевелился, с трудом сел и заметил еще одни кроссовки у входа. Он поднялся и пошатываясь, огляделся. Квартира – студия, без дверей. С кухни доносился запах кофе, где на столе стояло два стакана. Не кружки, а именно кофе на вынос в этих картонных подставках с каким-то радостным узорами. В душе шумела вода. Он не успел даже подумать толком. Только повернул голову и Нам Гю вышел. Полотенце на плечах, мокрые волосы, на теле домашняя футболка и шорты. Спокойный, как всегда. Как будто не он оставил ключ. Не он купил кофе. Не он вернулся в обед только для того, чтобы проверить — жив ли тот, кто должен был умереть под утро. — Тебе, кажется, настолько хуёво, что даже не имеет смысла спрашивать, — произнёс брюнет, разглядывая пародию на человека перед собой. Нам прошёл к шкафу. На нижней полке валялись старые вещи, не тронутые с тех пор, как он бросил попытки привести их в порядок. Какая-то тупая футболка кислотного цвета, которую отдали по акции 2+1. Штаны с лампасами, которые пришлось бы подшивать, но он так и не донёс их до швеи. Всё было чистым, с мягким запахом порошка и шкафа. Никогда прежде он их не надевал, а придурку с длинными ногами должно подойти. Так что всё это — и одежда, и новенькое полотенце — полетело Таносу в лицо. — В душ иди. Легче станет. – Нам прошел мимо него к столу, вытаскивая айс американо из картона. Танос, не говоря ни слова, прошёл мимо и скрылся в ванной. Нам Гю, в свою очередь, сделал пару глотков кофе и тихо вздохнул, понимая, что нужно что-то приготовить. Он ведь специально зашёл в магазин после работы. Знал, что Су Бон будет полумёртвый, а таким, надо хоть что-то поесть. Достав из пакета продукты, он поймал себя на мысли, что выглядит это как покупки восьмилетнего ребёнка: лапша в розовой упаковке, палочка сыра, пара онегири и хренова куча Кит-Ката всех возможных вкусов. Идти в магазин обкуренным — не лучшая идея. Но, в целом, не худшая. Худшим стал процесс готовки. Масло стреляло во все стороны, а он дёргался и матерился, пока пытался закончить как можно быстрее. Как раз в этот момент из ванной показалась фиолетовая голова. Танос молча прошёл к столу, плюхнулся на стул и сразу облокотился лбом на колено, будто больше не знал, куда себя деть. Нам выключил плиту и поставил перед ним тарелку с хер пойми чем, но с кучей соуса. Выглядело… съедобно. По крайней мере, пахло не хуже, чем уличная еда. — Идут же тебе эти дебильные цвета, – сказал Нам Гю, садясь напротив и притянул к себе стаканчик с холодненьким кофе. — Я вообще не ради тебя вернулся, просто закрыл смену ночью, а с утра добил остатки. – уточнил, чтобы не выглядеть заботливым придурком, который подумал. Танос долго смотрел в тарелку, будто не мог понять, с какой стороны к ней подступиться. Он держал руки под столом, спина напряжённая, волосы прилипли к вискам, и только когда Нам Гю, не меняя интонации, спросил, собирается ли он вообще есть, он вытащил руки и взял палочки, не спеша, будто каждое движение стоило усилия. Рукава футболки были короткими, и шрамы сразу бросились в глаза, но он ничего не сделал. Не спрятал, не дёрнулся, даже не взглянул на собеседника, просто начал есть, сначала медленно, потом с нарастающей жадностью, как будто голод наконец догнал, а еда — единственное, что не причиняет боли. Нам Гю смотрел, не в упор, но достаточно, чтобы видеть, и даже если в груди что-то кольнуло, лицо оставалось тем же. Он не отводил взгляда, не отворачивался, не делал вид, что не заметил. Просто тихо сказал, будто мимоходом, без давления и без интереса к реакции: — Жри нормально. Мне похуям и я спать. – встал, выкидывая пустой стаканчик в мусорку.

***

Прошло немного времени, не неделя, но уже и не сутки. Всё, что сперва казалось временным, стало обычным. Пакет с продуктами в углу, его зубная щётка, поставленная в стакан, будто там ей и место, сигареты на подоконнике, которые они оба курили, не спрашивая, чьи. Су Бон остался в тот самый первый день, когда собирался уйти. С трясущимися руками, затягивая шнурки, ни разу не обернувшись, не произнеся ничего, кроме тишины. Нам Гю из гостинной сказал «мозги не еби, оставайся», не глядя, и этого оказалось достаточно. С тех пор Танос жил тут как-то по инерции, ничего не разрушая, ничего не требуя. Иногда приносил кофе, иногда таблеток, которые уходили быстрее всего. Один раз попытался сунуть деньги — в ответ Нам Гю посмотрел так, что сразу стало ясно: повторять не стоит. Поэтому он просто делал мелочи. Покупал ему любимый киткат с зеленым чаем. Поливал полудохлых кактус. Стирал. Притащил бонг. Иногда мыл посуду, хотя всё в нём противилось этому. И всё равно было ощущение, будто он занимает чужое место. Как будто всё это — чужой воздух, чужой свет, чужое терпение, в которое его приняли не из жалости, но от чего-то ещё более непонятного. Так он и жил. Молча. Не просил остаться, не спрашивал, как долго можно. Просто просыпался и находил себя всё ещё здесь. Нам Гю, в свою очередь, активно тонул в работе, что казалось на ней и закончится его жизнь. Слишком много наркоты на одни сутки, чтобы стоять на ногах. Его менталка держалась на честном слове и косячке перед сном, а ещё на глупых записках Су Бона. Каждый раз, возвращаясь домой на обед или к вечеру, он замечал их в разных местах: на холодильнике, приклеенную к пульту скотчем, свернутую в салфетку на краю стола. Всегда разные, по типу «суп — херня, но я сожрал» или «не выкидывай ненужные доки, я на другой стороне текста пишу». Это… придавало желание возвращаться. Но даже самые стойкие сдаются. В одну из ночей Танос проснулся от паники, которая не принадлежала ему. Это был просто внезапный всплеск тревоги, просочившийся в сознание сквозь сон. Он приоткрыл глаза, лежа на боку, уткнувшись в одеяло, и замер. Он не сразу понял, что его разбудило. Комната была тёмной, только где-то в углу тихо щёлкал холодильник. Но воздух был напряжён. Давил. Дышать в нём было трудно. И тогда он услышал — неровное дыхание, будто кто-то наверху пытался удержать голос, но не смог. Лестница вела на второй уровень квартиры — туда, где только Нам Гю и его матрас. Танос встал, босиком, стараясь не шуметь, будто все было сном. Наверх он поднялся медленно, и то, что он увидел, отозвалось в теле тупой болью. Нам Гю сидел, сгорбившись, почти свернувшись, закрыв лицо руками, прижимая ладони к щекам, будто пытался удержать себя в собственном теле. Его трясло. Настолько, что матрас под ним еле заметно подрагивал вместе с телом. Последствия ночных смен, постоянной наркоты, накопленного стресса и злой, глухой усталости, которую не переваривал организм. Слишком уж знакомо. — Дыши со мной. Давай, вдох, — произнёс он, опускаясь на колени, —Раз, два… задержи. И выдох. Долго. До конца. Молодец. Он повторял, с той же мягкой настойчивостью, с которой говорил когда-то себе, в чужих ваннах, в одиночных номерах, в темноте. Потом, не сразу, но когда дыхание Нам Гю стало хоть немного ровнее — он дотянулся. Осторожно. Прикоснулся к запястью, чтобы убрать его руки от лица, где остались отпечатки его пальцев. Су Бон посмотрел на него внимательнее в темноте. На его волосы, спадающие на лоб, на сжатые пальцы, на спину, всё ещё напряжённую, будто он не до конца вернулся. Чуть приблизился и осторожно, почти неловко, коснулся плеча лбом. Так делают не из жалости, а из боли, которую узнают. — Я знаю, как это. Когда внутри всё трясёт, а снаружи ты просто молчишь. Я тоже думал, если молчать, то никто не увидит. Если не дёргаться, то не поймут, что тебя рвёт изнутри. — его голос чуть срывался, но он не останавливался. — Я раньше пытался заглушать это. Некоторые таблетки настолько тупым делают, что организм вообще не функционирует. Но это ненадолго. Шрамы, помнишь? Заменять моральную боль физической — вообще хуйня идея. Он на мгновение умолк, потому что дыхание Гю стало тише. Не ровным, ещё с перебоями, с короткими всхлипами, но уже не таким мучительным. Танос провёл рукой по его спине, коротко, нежно, искренне и добавил: — Я помню, как, блядь, тяжело быть сильным всё время. Поэтому я тебя не трогаю, я не спрашиваю, но если ты развалишься.. Я не убегу. Серьёзно. Мне некуда. – он горько усмехнулся. —Вообще, походу, только к тебе и есть куда. You’re my end. Они не говорили больше. Просто сидели, пока небо за окном начинало светлеть. И в какой-то момент Нам Гю сдался. Не словам, не прикосновению, а тишине рядом, которая больше не давила. Он лег, не отдаляясь, но и не сближаясь намеренно. А Танос остался сидеть и как в детстве контролировать дыхание тела на матрасе. Утро пришло слишком заметно. Су Бон проснулся сидя у стены, накрытый пледом, с затёкшими ногами и ощущением, будто его поджарили изнутри. Матрас рядом был уже пуст. Зевнув и поёживаясь, он спустился по лестнице, увидел, как тот мечется по квартире: с косяком в зубах, на ходу натягивая брюки, отпивая остатки холодного кофе и одновременно матерясь в трубку. Танос не особо разбирал, что он там кричит, пока шел мимо в ванную. В его голове это было похоже на тупой мем «ало бизнес? да-да деньги». Вот только когда он умылся и вышел, уже стало не смешно. — Едешь со мной. Надо отвезти одну тяжёлую штуку за город. Я один тащить это не собираюсь, а твоя жопа уже почти приросла к дивану. – сказал Нам, застегивая ремень. Танос, зевнув, не стал спорить. Спросонья он выглядел мирно и смешно, как ребенок, которого заставляют идти в садик. Минут десять и они уже ехали: старая машина Нам Гю гремела, музыка из пыльного плейлиста играло какое-то невыносимое нытье, типо Ланы Дель Рей. Танос стонал и делал вид, что сейчас задушит себя шнурками от капюшона. — Это же пытка. — Сейчас пешком пойдешь. Су Бон закатил глаза, укутываясь в свой худи, потом отвернулся к окну, положив щёку на плечо и задремал. Брюнет время от времени бросал на него взгляд. Всё ещё под остатком эйфории, он чувствовал в теле странную тишину, а еще ебучую благодарность за вчерашнюю ночь, от чего с этим придурком рядом внутри становилось теплее. Через полчаса они свернули к заправке. Нам молча пошёл в магазин, Танос остался снаружи — закурить, размяться, просто повтыкать и проснуться. Было облачно, но тепло, и воздух здесь пах бензином, мокрой землёй и чем-то почти домашним. Через пару минут он тоже зашёл внутрь. Нам Гю стоял у холодильника, выбирая что-то со скепсисом. В его руках уже лежали два Кит Ката — классический и с матчей, пара сэндвичей и бутылка редбула. — У тебя вкус как у подростка, — усмехнулся Танос, подходя к нему со спины. — Это называется стабильность. — Нет, это называется: «Мама купи, хочу мнооого сахара». – Су Бон провёл пальцами по полке и взял себе банку холодного cold brew. — And this is the taste of a man. — Который спит на моём диване. — Который мог бы спать с тобой, если бы ты не отключался сразу после работы. – фиолетовый подмигнул ему, забирая из рук того все продукты и пошел на кассу. Они ели, сидя на капоте. Солнце било в глаза, машин вокруг почти не было. Танос жевал, лениво, молча, но взгляд почти не отводил. Он наблюдал за тем, как Нам Гю пьёт редбул, как сдвигает брови, глядя в телефон, как оглядывает местность. И было в нём что-то… по-настоящему привлекательное. Не просто красивое, а настоящее и живое, хоть и уставшее. — А Кит Кат мне? – Су Бон спросил, поглядывая на красную обертку. — Нет, мне. – ответил Нам Гю, с полной серьезностью. — А второй? — Тоже мне. — Мы сейчас подеремся. Лучше отдай с миром, – Танос закатил глаза. — Ты же даже не любишь классический, зачем пиздишь? — Ты смешно упрашиваешь. – Нам улыбнулся, как довольный кот. Обратно рулил Танос. Нам Гю сначала бурчал что-то в духе «я с ума сошёл тебе тачку доверить», но глаза не продержались и двадцати минут. Он отключился, запрокинув голову на стекло, с перекошенной футболкой и пустым стаканом из-под редбула в руках. Су Бон вёл как всегда — не столько плохо, сколько…по дебильному. Газ в пол, тормоза поздние, один раз чуть не промахнулся мимо поворота. Но довёз, а это уже победа. Дома было тихо. Слишком тихо, учитывая, что за день они проехали пол-Сеула, срались из-за плейлиста, ели на капоте и почти не разговаривали. В квартире будто осталась тень от них прежних, с утра — тех, кто ещё держал дистанцию, притворяясь, что всё между ними просто бытовуха. Су Бон первым швырнул кроссовки в угол, пролетев мимо. Нам молча прошёл на кухню, открыл окно и залпом допил остатки воды из бутылки. На удивление он выспался и чувствовал себя человеком. — В следующий раз я поведу, — бросил он в сторону, когда фиолетовая голова показалась в проеме. — В следующий раз поедешь сам, — зевнул Танос, подходя ближе, прислонившись к стене у двери. — Я вообще-то крутой водитель. Мы живы? Живы. Так что, не ной. Нам Гю не ответил. Только взглянул. Из-под бровей, молча, с этой своей вечно недовольной физиономией, в которой читалось одно: не заебывай. А Танос смотрел в ответ, не отводя, даже не пытаясь спрятать то, как залипал на нём весь день. На том, как он ругался, как сдвигал брови, как пил из банки и слизывал шоколад с пальцев, как будто не замечал, что за ним смотрят. — А, так мы снова играем роль соседей-незнакомцев? — сказал Су Бон низко, склонив голову чуть вбок. Он не хватал, не навязывался, просто подошел сзади. Настолько близко, что рука коснулась его бедра, будто случайно. Нам едва заметно дёрнулся, но не отстранился. — Скажи, чтоб я отъебался, — шепнул Танос и провёл пальцами по ткани на его боку. — Только скажи, я все сделаю. — Ты придурок, — голос Нам Гю хрипел, как будто изнутри пересохло. — I could be that, — Танос коснулся его плеча лбом. — Но ты стоишь и дышишь, как будто тебе не хватало этого три жизни. Он чувствовал, как Нам напряжён. Как будто в нём всё работает на грани — от желания, от страха, от бешеного ритма крови, будто что-то внутри хочет и не может прорваться. Танос провёл ладонью по его спине вверх, к шее, медленно, почти ласково, пальцами задевая тату, как будто читал его кожу на ощупь. Нам развернулся, очевидно дрожа. Их лица почти соприкоснулись. Су Бон смотрел в упор, он ждал, ничего не делал. Но реакция была непредсказуемая и даже по детски глупая. Нам Гю просто ткнулся лбом в его ключицу. Не поцелуй, не объятие — ничего, что можно было бы объяснить. Хотя и Танос поднял руку, обнял его за затылок и не дал отойти. Они стояли в тишине. Плотно. Слишком близко, чтобы быть просто соседями. Слишком не одиноки, чтобы всё ещё верить, что они друг другу никто. Потом оба всё же разжались. Без слов, как будто одновременно вспомнили, что у каждого всё ещё есть кожа и запах бензина и сигарет на одежде, которые благополучно смыли в душе позже. Нам уже валялся на своём матрасе, когда Танос ввалился наверх. Босой, в одних розовых пижамных штанах с хеллоу кити и видом, как у ребёнка, который принёс домой дохлую крысу показать маме. — Закрой глаза. И открой рот, — выпалило фиолетовое чудо, опускаясь на матрас рядом, не спрашивая. — Ты сейчас серьёзно? — Нам Гю даже не повернул головы. — Абсолютно. Доверие, Нам Су. Мы над этим работаем. — Не называй меня так. — Тогда открывай рот. — Надеюсь, это не твой член. — с вздохом ответил Нам, но все же открыл. — Не сегодня. — Су Бон хмыкнул, а потом что-то быстро засунул ему в рот что-то мелкое, округлое, со вкусом пластика и намёком на апельсин. — Это какая-то крутая новая хрень. Лишь бы нам не сдохнуть. Таблетка зашла не сразу, но когда ударила, накрыла с головой. Нам Гю чувствовал, как по телу растекается жара, будто кто-то врубал печку под кожей. Голова плавилась, пальцы чесались. Сердце билось не от кайфа, а от того, кто лежал рядом. Он физически чувствовал его присутствие каждой клеткой. Танос дышал медленно, но в нём всё сжималось. Он не двигался, держал паузу так, будто жизнь от неё зависела. Лежал вплотную, бедро к бедру, ладонь на животе Нам Гю. Губы в паре сантиметров от шеи, но не трогал. Он всё ещё помнил: «Не лезь. Не сейчас. Не когда у тебя зрачки шире, чем радужка». И теперь знал — это работает. Потому что сейчас мог бы утонуть в нём за секунду. Но держался, этот проклятый самоконтроль, смешной и бессмысленный, когда тот, кого ты боишься испугать, сам сжимает твои пальцы и прижимает крепче. Нам повернулся к нему лицом. Глаза затянуты. Он просто посмотрел. — Если ты сейчас не дотронешься, я тебя уебу, — сказал тихо. Танос сглотнул. — Ты же сам сказал — «не прикасайся, если несёт». — Меня тоже несёт. И мне, блядь, плевать. Всё. Пошло. Нам Гю сам впился губами. Не дал подумать. Целовал сразу — грубо, со звуком, глубоко. Вкус таблетки, слюны, жажды дурманил хуже травы. Су Бон поймал его затылок, вцепился, втянул воздух сквозь зубы, и наконец сорвался. Он поцеловал в ответ, жадно, будто пытался проглотить. Пальцы Нам Гю лезли под пижамные штаны. Танос задрожал всем телом, но не от кайфа, а от сдержанности, которая трещала по швам. Он сжал его крепче, скользнул рукой по бёдрам, рванул ткань. Танос выгнулся, терся лбом в его щеку, дышал быстро, неровно. — Я держусь, — прохрипел он. — Я клянусь, я держусь. — А я — нет. И всё. Слова закончились. Остались звуки: липкие, влажные, смачные. Остались движения: вдавливаться друг в друга, тянуть, душить, сжимать, тереться до хруста костей. Пижамные штаны слетели где-то между поцелуями. Су Бон шептал грязное прямо в губы, дышал ему в рот, кусал за шею, держал руку на горле, когда Нам изгибался под ним и стонал глухо, в простыню. И тогда Танос усмехнулся, не отрываясь от него, и будто бы невзначай, почти с шуткой, сказал: — Если бы я знал, что ты такой послушный под кайфом, давно бы приволок что-то сильнее. Он не подумал. Просто выдал, как говорил всегда — лениво, самодовольно, в потоке удовольствия. А Нам замер. Движение будто порвалось. Тепло в груди стало жёстким и колючим. Он не ответил, просто оттолкнул — не сильно, но чётко, почти как по сигналу: всё, стоп. Танос не сразу понял, в чём дело. — Эй, я не в том смысле… — начал он. Но Нам уже встал, отвернулся, натягивая штаны. В глазах всё плывёт, но выражение лица ледяное. Он даже не посмотрел на него, а вот Су Бон поднялся сразу. Накрыл его запястье, потянул назад, прижал к себе. Не резко или грубо, скорее уверенно, как будто знал, что нельзя дать ему отойти хотя бы на шаг. — Эй. Слушай меня. Это была тупая фраза. Не с тем смыслом. Я сказал не то. Брюнет молчал. Дыхание ровное, но плечи жёсткие. Танос не отпустил, придвинулся ближе, прижался грудью к его спине, наклонился к уху. Говорил низко, спокойно, почти хрипло, не оправдываясь, а ставил всё на место. — Я не хотел тебя обесценить. Не хотел сделать вид, что ты “сломался”. Я… я с самого начала в тебе сдох, понял? Мне просто не хватало. Тебя. Тела. Глаз. Внимания. Даже ебучей злости. Ты думаешь, я просто хотел затащить тебя? Да ты мне сниться начал ещё до того, как имя твоё выучил. Я это сказал, потому что боялся. Я всегда всё порчу, когда становится по-настоящему. Вот и ляпнул, как мудак, по привычке. Он поцеловал его в висок, потом в щёку, потом — чуть ниже, в линию челюсти. А потом Нам повернулся к нему, взвешивая, можно ли снова поверить. Танос поймал его взгляд и не опустил. — Я не дам тебе сейчас уйти. Сука, ни в коем случае. — он ухмыльнулся и тут же накрыл его губы поцелуем. Не спеша. Глубоко. Тепло вернулось. Воздух между ними снова стал общим. Нам Гю выдохнул прямо ему в рот. Рука скользнула по его талии, сжала затылок. Всё. Он снова здесь. Танос опустил его на матрас, уверенно, но не грубо. Сел сверху, обхватил его бёдрами, провёл языком по его шее. — Считай, что это извинение. Он снова стянул с него штаны. Спокойно, не спеша, будто уже знал каждую деталь на ощупь и возвращался туда, где ему было хорошо. Нам Гю чуть глубже вдохнул. Его губы встретились с поцелуем — медленным, затянутым, будто Танос дышал через него, будто не знал другого способа остаться в этом мире. Он не торопился. Не вырывал, не хватал, не пытался забрать себе — просто разворачивал тело, как письмо, которое до него никто не читал. Сначала целовал ключицы, потом провёл губами ниже по груди, между рёбер, вдоль живота, задерживаясь там, где хотелось остаться подольше. Нам молчал. Только дыхание выдавало, что его срывает: сначала короткое, обрывистое, потом глубже, с подрагиванием на выдохе. Когда язык прошёлся по коже, пальцы сжались в простыню, и только тогда Танос остановился, чтобы вдохнуть — как будто хотел дышать этой кожей, запомнить всё. Каждый изгиб, каждое выпирающее ребро. Поймать каждый вздох. Он провёл губами по внутренней стороне бедра, сначала почти не касаясь, дразня, будто проверяя, насколько его хватит. Потом уже увереннее, с нажимом, с теплом. Нам чуть дёрнулся, инстинктивно хотел закрыться, но Танос только крепче зажал его бёдра. — Спокойно, — выдохнул он. — Trust me. Он не смотрел в глаза, да и не нужно было. Всё чувствовалось по телу: как оно дрожит, как кожа реагирует, как сбивается ритм дыхания. Когда его губы коснулись того, что уже давно было горячим, Нам не сдержал стон. Такой, что в комнате стало тесно от воздуха. Танос улыбнулся, не отрываясь от него. Он обхватил его член губами, скользнул языком, глубже. Нам вжал затылок в матрас, будто пытаясь не раствориться. Всё внутри сдвинулось, как будто дотронулись до центра тяжести. Он дрожал, почти не дышал. А Танос будто только и знал, как выстраивать этот ритм, никуда не торопясь, не сбиваясь, делая каждое движение нужным. Нам Гю уже не контролировал себя. Пальцы крепко сжимали его волосы, лицо горело, губы были прикушены до боли. — Ещё… — выдохнул он почти шёпотом, не глядя. И Танос продолжил. Но не потому, что он просил, а потому что понимал, сколько именно нужно, чтобы свести с ума. Он двигался глубже, точнее, работая одновременно руками. И когда скользнул губами вверх, не теряя контакта, тихо сказал: — Ты не представляешь, как ты звучишь. Я бы записал это и слушал тебя каждый день. Нам хрипло выдохнул в ответ, едва слышно. Пальцы дрожали, тело уже не слушалось. А Танос не останавливался — довёл его до конца, аккуратно, почти бережно. Когда тот дёрнулся под ним — резко, будто сорвался с обрыва, — он не отстранился. Остался. Принял всё. Потом вытер рот запястьем, чуть облизал губы и лёг рядом. Пальцы легли ему на живот — не случайно, не «просто так», а чтобы остаться в контакте, не дать уйти в тишину. Кожа под ладонью дышала. Сбито, тяжело. Нам Гю провёл рукой по его груди, потом губами коснулся шеи, задержался чуть ниже, почти у татуировки линии, словно читал её губами, как будто она говорила больше, чем сам человек. Он ничего не говорил. Молчал — долго, как будто боялся спугнуть. Танос открыл глаза, смотрел в потолок. Потом сказал тихо, устало, будто еле выговорил: — Не надо ничего. Просто спи. Нам ничего не ответил. Только чуть подтянулся ближе, осторожно, оставляя между ними чуть-чуть воздуха. Чтобы был кто-то рядом. И чтобы это не требовало объяснений. Он закрыл глаза. И остался в очередной раз. Последние несколько дней прошли так, будто они вдруг позволили себе то, что не обсуждалось. Никаких разговоров. Просто тело к телу — в полусне, на кухонном столе, среди разбросанной одежды, иногда даже не раздеваясь до конца. Не было нежности в привычном смысле, но в этих касаниях, в этих случайных пальцах в волосах и ладонях на ребрах, которые будто случайно не отпускали — было то, что намекает на близость громче любых признаний. И это их обоих тихо пугало. Потому что это — уже не просто секс. Это — пауза между ударами. И пауза закончилась.