янтарное болото

Это исключительно неправильно, но Чжун Ли не знает, как отвести взгляд. Глаза — зеркало души, но что делать, если у девушки, пришедшей в похоронное бюро, они — зеленые топи и он, будто камень, идет на дно? Мужчина замирает у двери; рука неосознанно, против воли, сжимает косяк, и если бы не Ху Тао, он бы так и стоял, как тупоголовый баран. В похоронное бюро приходит молодая вдова из Снежной. Окруженная тетушками, матушками и сердобольными бабушками; бледная, как горные верхушки, и дрожащая, как последний осенний листок. Такая юная и уже такая несчастная… Ровена — несправедливое божество. Кому, как не Чжун ли, известно про это? Он опять осознает, что пялится, и отводит взгляд, но ненадолго; глаза против воли возвращаются на заплаканное лицо девушки. Она ничего не замечает; горе ослепляет и горе отупляет. Она вообще слабо реагирует на все, что происходит. Только вздрагивает, когда от тетушки прилетает шлепок по ладони — она грызет ногти. — Простите, — вздыхает она, используя неправильную тональность, за что получает толчок уже от матушки. Хм. Иностранка, конечно, про это легко догадаться и не только по тому, какой акцент уродует каждое редкое слово; про это кричат и редкие веснушки, и темно-русые кудри, и зелено-серые глаза, от которых он опять не знает, как оторваться. Дурак! Чжун ли разворачивается, чтобы не смотреть и не видеть, и упирает взгляд в окно. А юная вдова практически не говорит, только всхлипывает. Закрадывается подозрение, что она лишь отдаленно догадывается о чем речь. Ху Тао разливает чай и предлагает похоронные услуги; уточняет, нужно ли заказывать саван. Белый в Снежный — цвет свадебный, олицетворяющий невинность. В Ли Юэ же — траурный. Юная вдова, наверное, совершенно не понимает, что происходит, и когда разговор приобретает исключительно финансовый оттенок, она вообще выскальзывает из бюро в сад. Он считает про себя до тридцати, чтобы выглядеть прилично, и тоже покидает крохотный кабинет. … Погода хорошая; природа не знает, что такое траур. Только над горами сгущаются тучи, но пройдет еще очень много времени до того, как они спустятся на город. Чужн Ли наблюдает, как юная вдова садится на причал, разглаживая подол кимоно и снимая деревянные сандалии; как она свешивает ноги в озеро и как водная гладь идет трещинами, уже не отражая скалистый пик, а лишь алые крыши бюро и дерево вишни. Белоснежные лепестки, будто издеваясь, падают на дрожащие плечи девушки. Она рыдает так горько, будто тоже умерла. — Время обязательно излечит боль, — врет Чжун Ли. Он тоже непосредственно лично знает, что это ложь; время лишь стирает память, и невозможно вспомнить, зелеными или серыми были глаза Гуй Чжун. Юная вдова не отвечает, но и не вздрагивает, когда он смахивает с шелковой ткани лепестки вишни и задерживает ладонь на миг, который не простит себя, который поработит мысли и отравит сон. … Иоана. Чжун Ли узнает имя девушки, когда она приходит в бюро еще раз, чтобы расплатиться с Ху Тао. Уже не плача и уже не дрожа, и он решается на короткий разговор. Хотя это неправильно. — Вы же из Снежной? — он переходит на общий язык. — Откуда именно? Юная вдова расправляет плечи, когда слышит знакомую речь. Взгляд освещает тусклая, но искра, и тонкий рот трогает слабая улыбка. — Нод-край, — отвечает Иоана скромно. — Вот как, — и брови удивленно ползут на лоб. — Да-да, южные земли полнятся не одними дикарями и разбойниками, — тихо посмеиваясь, отзывается девушка. — Невероятно, верно? — Как вы оказались в Ли Юэ? — Очень сильно влюбилась, — врет Иоана. Чжун Ли видел завещание, где многочисленные нули слились в единое целое. — Нод-край все же необычайно интересное место… Действительно, не дикарями и не разбойниками, но все же теми, кого манят деньги? — уточняет мужчина и опять осознает, что тонет, потому что зеленые глаза смотрят, не моргая. — Ах… вы подловили меня, — улыбается вдова и исчезает за дверями в кабинет Ху Тао. Ох. Чжун Ли жадно вдыхает воздух, который Иоана выдохнула. Опять неправильно, и опять все равно. … Мысли про Ио отравляют рассудок, будто он опять юный, беспечный дракон. Он спит и видит, он бодрствует и грезит… он желает еще раз заглянуть в серо-зеленые глаза, только чтобы кудри Ио лежали на шелковой простыни, только чтобы он сжимал тонкие ладони одной собственной и чтобы… Нет. Чжун Ли отметает от себя очередное позорное изображение и уже который раз за месяц поднимается на горный кряж, в холодные источники. Только так удается хоть ненадолго, но остыть. Тысячелетняя выдержка останавливает от того, чтобы не написать письмо или не отыскать случайной встречи. Но он, ох, уже представлял бесконечное количество раз, как он и юная вдова встречаются в кафе. Судьба решает за него; он и Ху Тао посещают очередной фестиваль, когда то, про что Чжун Ли так бредил, случается. Иоана стоит у палатки с цветами, собирая букет. Ни одной лазурной лилии. — А как же траур? — тихо спрашивает Чжун Ли, стараясь не подкрадываться, но юная вдова все равно вздрагивает от неожиданности. Правда, робкий страх быстро заменяет улыбка. Он забирает у девушки букет, чтобы освободить руки; она говорит тихое спасибо, опять путая тональности, и достает кошелек, чтобы расплатиться. Чжун Ли специально очень быстро, чтобы Иоана ничего не поняла, просит у торговки рассрочки; обещает, что вернется и заплатит за букет самостоятельно. Женщина кивает, и он уводит удивленную Ио от палатки. — Она решила сделать тебе подарок, — опять врет Чжун Ли. — И все же, тебе не пристало посещать фестивали. — Сороковой день наступил вчера, — пожимает Иоана плечами и вытягивает из прически три ленточки, чтобы перевязать букет. Он смотрит, как рассыпаются мягкие пряди, и тяжело сглатывает. — В Ли Юэ жена носит траур годами. — Как же хорошо, что я иностранка, — беззлобно скалится девушка. — Откуда можно увидеть фейерверки? Это неправильно, но Чжун Ли приводит Ио на возвышение, где круглый стол давно разбух под снегами и морозами; но она опускает букет на вздутую поверхность и облокачивается на покатый край, готовясь к тому, как небо раскрасит первый салют… Аоцан — прекрасная смотровая площадка, но фейверками Чжун Ли любуется только тогда, когда они озаряют глаза Ио.