Когда это произошло со мной - это был конец

      Тишина. Нет, наличие звуков в окружающей тишине точно присутствует. Но вот в голове Ки хуна тишина. Теперь там нет места мыслям о лучшей жизни, мечтах, желаниях, близких ему людях. Сейчас есть ничего. Внутри него такая пустота, что, кажется, он уже и не понимает, зачем и для чего вообще появился на свете. А в реальности перед ним Ли Мён Ги, у которого внутри только жажда пролить чужую кровь и выйти отсюда, словно ничего не произошло за его подлой спиной.       Они смотрят глаза в глаза, их дыхание синхронизируется, но сердце почти не бьётся, замирает в предвкушении смерти или спасения. Их осталось двое. Вот и всё. Рано или поздно всё это закончится. 456 с ребёнком на руках и безжалостный отец того самого младенца- 333, который не сдержал своих слов. Он сам же раздавил себя и свою человечность, бросив все эти чувства в адский огонь.       Здесь слишком много свободного пространства, а бежать некуда. В потолке не видно конца и края. Он так высок, но ты не улетишь. Если взглянуть вниз с платформы, увидишь огромную высоту, которая могла бы стать спасением человека, если бы не приносила столько боли тем, кто пытался её покорить.       Все VIP-ы толпятся в своей небольшой, по сравнению с огромным залом для игр, комнатке. Казалось бы, места меньше, но им дорога открыта везде. Куда бы не ступила их нога, для них везде есть место и чье-то покровительство. Эти богатые мрази даже представить себе не могут, каково это стоять вон там, бороться за жизнь до последнего, даже если бороться уже не за что. Они себе даже не смогут вообразить, как это, когда все потребительские твари относятся к тебе, как к мусору на огромной свалке под названием мир.       Им никогда не понять его, Ки хуна, который готов вынуть своё ещё бьющееся сердце из грудной клетки, вручив в руки тому, кто заставил его страдать. Раз за разом отдавать самого себя на верную смерть и воскресать снова. И он не боится умирать, если его конец придёт со спокойствием внутри. А все, кто сейчас наблюдают за игрой в жизнь, будут дрожать от страха и мучиться в агонии свои последние дни, наконец, поняв, какую боль они принесли в это место.       Ки хун дрожит, но не от страха, а от усталости. Всё его хрупкое и изнеможённое тело пробирает холод и мужчина чувствует, как истощение ломает его кости. Он молчит, но всё прекрасно понимает. Больше, чем кто-либо здесь. Его безмолвие заглушает все голоса вокруг.       Ки хун прекрасно понимает, что ещё немного и от него может ничего не остаться. Он унесёт за собой всё, что когда-то напоминало о нём. Одно движение и его нет. Однако, не так просто покинуть этот мир, когда чувствуешь, что не выполнил своё единственное обещание - защитить ребёнка любой ценой. Только после этого душа вознесётся ввысь, наконец обретая долгожданный покой.       Ли Мён Ги не планирует отступать. Он хочет подойти ближе, но при каждом малейшем намёке на движение 456-го, дёргается, как трусливый зверёк. Сон видит это и даже где-то в сердцах забавляется этому, понимая, насколько он жалок, что готов погубить собственную и такую невинную частичку души ради своей подлой и жестокой, которая и так мучается от своих поступков.       – Отдай ребёнка! Иначе я столкну вас обоих, – кричит 333-ий и его возглас разносится по всему помещению, разрывая натужную тишину.       Ки хун сильнее прижимает малышку, но держит так же аккуратно и крепко, словно она вот-вот выскользнет и окажется в руках не того человека. Страшно. Безумно страшно не выполнить свой долг и поддаться глупым провокациям, показав всем этим деспотам, как же легко выбить из человека его сущность.       Отступить сейчас означает только укрепить установки всех тех, кто замешан в этих мерзких интригах с организацией игр и массовым геноцидом ради собственного удовольствия. Нет. Жизнь дана для того, чтобы никогда не допустить этого, потому что ты человек, а не грязное животное, опирающееся на инстинкт выживания, готовое рвать всех вокруг, устранять тех, кто встанет на пути, даже в конечном итоге так и не приблизившись к цели.       Именно так сейчас и выглядит Мён Ги. Он готов убить, готов обнажить клыки, выплеснуть свою зверскую ярость на невинную жизнь ради того, что не принесёт ему спасения. Он борется за страдания и пустоту. Борется за конец, который уже предрешен заранее.       – Я предупреждаю в последний раз. Отдай её мне, – сквозь зубы почти рычит 333-ий. Его растрёпанные волосы липнут к лицу, а кровь стекает прямо к губам, заставляя его облизнуться точно, как дикий зверь.       Ки хун по прежнему не шелохнётся, не повинуется глупым предупреждениям и угрозам. Однако, крупицы здравого смысла делают больно, заставляя осознать, что другого выхода, как положить малышку на землю, нет.       456-ой неспешно кладёт ребёнка на платформу, поднимается, согнув спину в форме дуги. Его дыхание прерывается. Лёгкие позволяют впустить больше воздуха и финалист пользуется этим.       Первым набрасывается Ли. Он истошно кричит, начиная движение вперёд. Перед собой он не видит ничего, кроме мощного желания сбросить соперника вниз на холодную, пропитанную смрадом землю.       Ки хун уворачивается благодаря своей ловкости и невероятной удаче.       Мён Ги хватает противника за лацкан пиджака, вынуждая Ки Хуна наконец-то ответить на нападение. Он толкает его к краю со всей силой, которая у него осталась, но молодому гаду удаётся увильнуть.       Двое мужчин сейчас как обезумезумевшие звери, столкнулись в схватке не на жизнь, а на смерть, готовые загрызть друг друга. Но тем не менее, 456-ой не желал крови. Он защищался и не более того.       – Неужели хоть что-то началось. Давай, 456-ой, ты сможешь! – ликует один из VIP-гостей.       Сквозь их стекло, в которое устремлены сейчас несколько пар глаз, тяжело почувствовать, как внутри двух дерущихся тел не угасает ужас и ненависть.       Конечно, тяжело осознать всю тяжесть событий, когда ты не там, где прямо сейчас ломаются надежды и появляются новые раны, как внутри, так и снаружи. Не там, где холодный и безжизненный бетон, о который бьётся твоя голова с каждым новым нанесённым ударом. Не там, где ты висишь на волоске от объятий смерти.       Ки Хун сам не видит, куда бьёт и что творит. Сейчас просто главное устранить эту проблему и ничего больше в этом мире его так не интересует, как, наконец, закончить всё это здесь и сейчас.       Мён Ги царапает открытые участки кожи врага, чтобы сделать как можно больнее, избивает и толкает, чтобы выйти сухим из моря крови, которое он никогда не сможет осушить.       Все гости замерли в ожидании скорого финала этой драки. Для них это все не более, чем посмотреть затравленный фильм с предсказуемым концом, посмеявшись с его глупых сюжетных поворотов.       Випы не умолкают, то перешёптываясь, то громко окрикивая свои мысли.       Ихно стоит немного позади, наблюдая за происходящим с дрожащими руками и каменной маской, застывшей на его лице. Он знает - ему не спрятаться. Ему не скрыться от себя. В его глазах глубокое отчаяние и ужасная вина. Ведущий ничего не делает, продолжая мучиться от боли, которая проникает в его сердце с каждым новым ударом, нанесённым Ки Хуну. Нужно лишь просто нажать на кнопку и всё прекратится. Стоит только дыхнуть и по его желанию всё остановится, замрёт в ожидании приговора. Но Инхо может только неподвижно стоять, молчать, и смотреть на всю эту дикость, осознавая, как на его груди кто-то выжигает клеймо жестокого чудовища.       Это жесткое чудовище имело счастливую семью. Жену, ребёнка, деньги, работу. Всё, о чём только можно мечтать. Только вот это его и превратило в чудовище, дав понять, что все, кто когда-то стал тебе дорог, кинут в тёмную бездну, где тебе суждено только медленно и мучительно умирать.       Инхо тяжело. В его душе разливается настоящая физическая боль, которая не проходит, а только сильнее простреливает с постепенным осознанием своих непростительных ошибок. Эта боль вызывает влагу в его безжизненных глазах. Даже после этого боль не уходит. Она медленно перетекает от одного органа к другому, поражая всё, словно вирус.       Эти раны заживут. Заживут, если к ним не прикасаться. Но с каждой секундой их подковыривает собственная совесть, не позволяя затянуться хотя бы одной из них.       Фронтмен тяжело дышит и почти не может смотреть, как 456-ой оказывается у края платформы. Минута. Секунда. 333-го и 456-го - нет. Оба рухнули вниз, оставляя за собой исключительно пустоту.       Все випы охают, замирая. Сейчас даже их спокойствие и наслаждение обстановкой сменилось тревожным предчувствием.       Инхо рвано и слишком громко вздыхает, что даже обращает на себя некоторое внимание гостей. На это плевать сейчас.        В его больной голове была только одна фраза: «Пожалуйста, нет...».       Счёт идет на секунды. Всё, что сейчас слышится, это громкий отсчёт таймера, который вот-вот закончится. Внутри что-то потихоньку угасает, надежда на какое-то глупое стечение обстоятельств, при котором бы кто-то из них выжил, уже почти заканчивается.       Инхо чувствует, что в маске становится слишком душно и он тот час задохнётся. Его рука срывает вторую кожу, откидывая противную чёрную личину в сторону. Теперь его истина здесь. Его открытое лицо ощущается, как оголённый нерв, как острые шипы, до которых не докоснуться. Из глаз капают слёзы, а выражение его лица нисколько не намекает на то, что внутри него поселилось что-то по-настоящему серьёзное и решительное.       Это чувство такое дразнящее, странно отрезвляющее, как будто оставляет тебя наедине с разумом и сердцем, не зная, что первым из них предпримет хоть что-нибудь.       Три, два, один. Рука скребёт рыхлый и плотный пол, оставляя кровавые следы.       Механический голос произносит: «Игрок 333 - выбыл».       – Это... невозможно! – воскликивает самый старший из VIP-гостей. Никому не понятно, разочарован он или наоборот.       Инхо выдыхает задержавшийся воздух в легких и стоит неподвижно ещё минуту, наблюдая, как Ки Хун тяжело и почти безжизненно ползёт к маленькому свёртку в его кофте на другом конце платформы. Ноги Хвана не слушаются и он срывается с места, отбросив все предрассудки и мысли.       – Господин Ведущий, вы это видели? – мужчина в маске животного оборачивается, не увидев того, к кому обращается.       – Эй, а куда это он? – возмущённо цокает китаянка, отпивая шампанского из своего хрустального бокала.       Однако, ответа так никто и не получает. Инхо не слышит никого и ничего, кроме звука собственного гулкого сердца. Его глаза слезятся от запаха крови и сырости, их застилает пелена гнева и жалости к самому себе. Хван бежит быстрее, чем он сам мог бы подумать.       Оббегая все коридоры, комнаты, игровые зоны, тяжело не наткнуться на больные воспоминания, которые легко проникают в мозг под воздействием такого шаткого состояния.

***

      Ки Хун осторожно берёт малышку на руки, поднимаясь медленно и осторожно, как будто он абсолютно спокоен и равнодушен. Однако, изнутри вырывается такая нестерпимая боль, что хочется умереть от этих ощущений. Только бы не чувствовать это всё. Только бы не видеть этот кошмар и забыть обо всём, как о страшном сне.       Губы 456-го ласково касаются лба девочки. Он целует так нежно, почти невесомо. Так, как когда-то целовал свою новорождённую дочь и так, как целовал её в их последнюю встречу, даже когда он не знал, что больше не увидит её вновь. От осознания потери из его глаз льются горькие слёзы, которые уже столько раз капали на хладный пол в этом месте. Столько раз солёная вода капала на бездыханные тела всех, кого он любил. К сожалению, некому будет оплакивать его самого. Это не расстраивает Ки Хуна. Это его радует. Никто не увидит этой смерти.

***

      Инхо тяжело дышит, оказавшись у самого подножия высокой и вымощенной площадки. Там, наверху, сейчас стоит Ки Хун и никто не знает, что у него на уме. Точнее, Хван всё прекрасно понимает, но просто боится об этом думать.       Несколько минут, и он почти наверху. Инхо видит, как постепенно открывается вид сверху и понемногу проявляется силуэт в официальном костюме.       Инхо забывает, как дышать, когда видит 456-го повёрнутым спиной к самой пропасти.       – Игрок 456, вы победили, – Ведущий осторожно вытягивает руки вперёд, надеясь показать этим жестом, что он не представляет угрозы. Глаза Инхо падают на маленький комочек на полу, от этой картины что-то внутри сжимается в тугой узел.       Ки хун дрожит, мотая головой из стороны в стороны, указывая на то, что он не поддастся глупым разговорам.       – Господин Сон Ки Хун, пройдёмте со мной, – со всем спокойствием в голосе, что может, произносит Фронтмен.       Инхо терпеливо ждёт от игрока хоть каких-то действий. Однако, единственное, что произносит Ки Хун, глядя Хвану прям в глаза, это:       «– Мы - не лошади. Мы - люди.»       Веки Ки Хуна медленно смыкаются и его тело откидывается назад без всякого сомнения. Инхо реагирует незамедлительно, резко подбегая, ухватив за грудки 456-го. К несчастью, увидевшись с Ки Хуном лицом к лицу, главарь игр понимает, что тот без сознания и почти при смерти от перенесённого стресса и травм. Глаза наполняются слезами страха за чужую жизнь, душу заполоняют чувства, которые, казалось, были давно забыты. Это пугает до трясучки во всём теле.       Из окна наблюдательной комнаты доносятся выстрелы, разбитое стекло и лишь один единственный голос драит горло:       «– Брат! Почему?!»       Инхо с сожалением бросает взгляд на своего давно забытого брата, поднимая на руки Ки Хуна вместе с малышкой. Сейчас для него самое главное успеть выбраться отсюда и навсегда забыть и избавиться от воспоминаний минувших лет, что произошли в этих стенах.

***

      Инхо уже часа три сидит у больничной койки, сгорбившись над ослабленным и таким лёгким телом, которое пока не подаёт признаков жизни. Врачи сказали, что его состояние крайне тяжёлое, учитывая, что всё, что он перенес, было в состоянии шока. Теперь тело не в состоянии резко справиться со всеми бедами, которые легли на его хрупкие плечи.       В помещении тишина, не слышно ни одного шороха или намека на чей-то разговор за пределами палаты. За окном льёт дождь, который точно не прекратится в ближайшие несколько часов, грохочет гром, небо заволокли тёмные тучи. Хван наблюдает за погодой, весь измученный и встревоженный, отмечая, что погода точно подготовилась к этому дню.       Он терпеливо ждёт и молчит, отсчитывая каждый стук секундной стрелки на часах, улавливает каждый неровный вздох и каждое малейшее движение грудной клетки Ки Хуна. Что теперь будет дальше? Инхо впервые был в таком ужасном смятении и настолько потерян, что сам не знал, к кому податься, чтобы ему объяснили, как после этого всего можно продолжать жить дальше.       Ему кажется, что его убили уже давно. В тот день, когда он потерял всё и всех, кто был ему дорог. А теперь, глядя на изувеченное тело Сон Ки Хуна, он понимает, что всё это сделано его собственными руками. Ки Хун, с которым он шёл рука об руку. Ки Хун, с которым делил ужин в те тяжёлые несколько дней, когда им приходилось буквально выживать и не сойти с ума от увиденного количества смертей. Ки Хун, который доверял ему и вручил своё сердце, зная, что его вновь могут растоптать.       В голове Инхо было слишком много мыслей. Они гудели, как огромный улей, устраивали переполох внутри.       Сколько он готов ещё просидеть вот так, с затёкшими конечностями в одной позе, думая обо всём, но только не о хорошем? Мог бы ещё долго, если бы его взгляд не метнулся на чуть приоткрывшиеся веки больного.       Хван сразу оживился, дёрнувшись в сторону просыпающегося мужчины. Тот пробуждался очень медленно и неспешно, тяжело, сложно. Ки Хун едва мог понять, где он вообще находится. Он мог сказать с полной уверенностью, что умер и попал в рай, первым делом увидев перед глазами что-то невероятно светлое и белое. Однако, полностью распахнув сухие глаза, он понимает, что остался в этом аду.       – Господин Ки Хун, как вы? – с нервно дрожащей улыбкой тихо говорит Инхо.       Сон ожидаемо молчит. Только слегка направляет свой взгляд в сторону бывшего соратника.       Инхо колеблется, сомневаясь, стоит ли ему вообще тут находиться, не то чтобы легонько дотронуться до расслабленно лежащей руки.       – Даже не думай прикасаться ко мне, – охрипшим голосом шепчет Ки Хун, уловив порыв Хвана.       Инхо отпрянул, сглотив вязкий комок в горле. Он поудобнее устроился на твёрдом стуле и слегка откашлялся.       – Я... я рад, что вы в порядке, – это всё, что он может выдавить из себя.       Ки Хун с трудом поднимается, присаживаясь, и опирается спиной о холодную больничную стену.       – В порядке, – бывший игрок усмехается, – ещё бы.       Инхо не знает, за что бы зацепиться, чтобы направить разговор в правильно русло. В тот день они ведь так и не поговорили.       – Ки Хун, я не знаю, как начать разговор, но молчать я больше не могу.       Ки Хун задыхается от возмущения, неожиданно воспламеняясь.       – Это ты-то не можешь молчать?! Я смотрю, урод, тебе заткнули рот обязательства?       – Пожалуйста, я прошу...       – Зачем?       – Я не понима... – Хван не успевает закончить предложение.       – Зачем ты меня спас?! Почему ты просто не можешь дать мне умереть? Я не хочу жить! – в ярости кричит Ки Хун. Так и не скажешь, что пару минут назад он лежал без сознания, такой беззащитный и умиротворённый.       – Ки Хун, я...       – Я тебя ненавижу, – Ки Хун не может сдержать всхлип, – Я доверял тебе, я доверил тебе всех тех, кто был мне дорог. А ты убил их всех. Ты никого не пожалел, – дрожащие и костлявые руки закрывают осунувшееся лицо Сона. Он содрогается в собственных и горьких рыданиях, не в силах сдержаться.       Инхо тяжело вздыхает. В его глазах блистают слёзы, которым не суждено пролиться. Его лицо выражает искреннее сожаление и сердце его болит за того человека, который прямо сейчас обнажил свою душу вновь.       – Ки Хун, я знаю, мне нет прощения. Ты можешь ненавидеть меня, говорить всё, что ты захочешь, можешь убить, мне уже не важно. Но знай, что я уже умер в тот день, когда увидел тебя впервые.       – Не нужно лгать мне, мерзавец! Тебе никого не жалко, кроме себя! – Ки Хун хватает того за воротник, злостно прижимая к себе.       Инхо совсем не сопротивляется, а наоборот, покорно отдаёт себя в руки Сона.       – Я лгал не во всём. Ки Хун молчит, смотря в пустоту, поджимает губы.       – У меня была жена, которая тяжело болела. И это - чистая правда. Когда-то давно я тоже был финалистом игры, но я не успел... Моя жена умерла до того, как я вернулся. Я остался ни с чем, один, вечно обречённый на страдания от потери всех, с кем был близок и с кем был знаком. Я понимаю твоё горе, Ки Хун. Но я был вынужден... – Инхо жмурится.       – Вынужден? Ты все эти годы наблюдал за мной и наслаждался моими страданиями ради собственного удовольствия. Где же здесь принуждение?       – Я не мог просто остановить игры по щелчку пальца. Это не так просто, как ты думаешь. Не всё зависит от моего слова.       – Я даже не хочу слушать эту подлую ложь, – Ки Хун сильнее вжимается в стену.       – Клянусь, это не ложь! Я старался сделать всё возможное, чтобы оставить тебя в живых. Чтобы ты вышел оттуда невредимым.       – И для чего? Чтобы что?       – Чтобы у меня был смысл жить, не разочаровываясь в людях.       Оба молчат, над их макушками повисла тяжелая и вязкая тишина, что очень сильно давит на голову.       – И ты очень напоминаешь мне её. Ты сделал всё, чтобы защитить ребёнка. Даже учитывая то, что он не твой. Я не мог в это поверить сначала. Однако, мне потребовалось очень много времени, чтобы понять и убедиться в том, что ты - единственный человек в том месте.       – Зачем тебе спасать меня? Какая в этом выгода для тебя, Ён Иль?       – Моё имя Хван Инхо.       – Что?       – Я сказал, что меня зовут Хван Инхо. Ён Иль – не моё настоящее имя.       – Ты даже насчёт своего имени соврал.       Инхо опять трудно вздыхает, срываясь с разговора.       – Особой цели сохранять тебе жизнь у меня не было. Я сделал это только по своей воле и ничьей больше. А если ты так хочешь знать зачем, то слушай: ты стал мне дорог, и я по-своему успел привязаться к тебе, сколько бы я не отрицал это и не гневался от противоречивых чувств.       Ки Хун вздыхает, слегка повернувшись в сторону собеседника.       – Моим поступкам нет объяснения и оправдания. За это я никогда не прощу самого себя. Но поверь, что я безумно сожалею обо всём, что сделал и сколько боли я принёс тебе своими действиями.       – Убив всех, кто был мне дорог, ты надеешься, что я когда-нибудь пойму тебя? – возмущённо и агрессивно вопрошает Сон.       – Нет...       Тишина вновь неожиданно настигает их. Они молча сидят, не проронив ни слова ещё минут пять. Но Инхо не может молчать, как он говорил ранее:       – Я прошу, Ки Хун, позволь мне быть рядом с тобой. Глупо просить об этом того, кто всегда ненавидел меня. Но я очень хочу быть рядом. Я хочу исправить свои ошибки, – Инхо нежно сжимает руки Сона.       – Ошибаешься, – отпрянул Ки Хун, – я не всегда ненавидел тебя. В этом и проблема. И от этого ещё больнее. Именно потому, какие чувства ты во мне вызвал, мне никогда не забыть твоего предательства.       Инхо вымученно улыбается, понимая, что всё было взаимно. Никакое их действие не осталось незамеченным между ними. Эта искра поразила оба их сердца. Печально, что этот тот человек, но не в то время и не в том месте.       – Как ты считаешь, при других обстоятельствах, если бы я не оказался тем, кем я есть, что бы было? – осторожно интересуется Хван, даже не надеясь на ответ.       – Этого не произошло, значит нет смысла думать об этом, Инхо. Всё уже давно кончено, – с явной горечью отвечает он.       – Я прошу. Не оставляй меня. Просто позволяй мне навещать тебя хоть иногда. Мне достаточно просто увидеть, что ты в порядке и всё.       – Я уже никогда не буду в порядке.       – Я понимаю. Это всё моя вина. Я уже сказал, можешь не прощать, ненавидеть до конца своей жизни. Такое невозможно простить, а уж тем более забыть. Однако, просто позволь мне сделать в этой жизни хоть что-то хорошее, если оно во мне ещё осталось, – с надрывом в голосе просит Инхо. Его слёзы почти проливаются. Он уже на грани.       – Почему я должен верить тебе снова?       – Потому что больше мне нет выгоды делать это. Я остался ни с чем и ни с кем. Кроме тебя и этого ребёнка у меня никого не будет.       – Единственное, чего бы я хотел, Инхо, это упасть с той платформы, чтобы больше не видеть всё это. Чтобы не видеть и не слышать голоса тех, кого ты безжалостно убил.       – Поверь, я не убивал их. Я до последнего старался спасти всем жизнь. Если бы я остановил игры, это бы ничего не дало. Персонал безволен и мог поднять бунт за считанные секунды. Я много чего не понимал, пока не встретил тебя. На моей душе такой грех, который ничто не искупит. Но я хочу постараться сделать хоть что-то, что утешить твою боль, Ки Хун.       – У меня не осталось дочери, жены, друзей и матери. В этом мире не осталось справедливости. Однако, не ты один виноват в этом. Как бы я сильно не винил тебя, прийти на игры было моим решением. Если бы я не вернулся туда снова, я бы не убил себя ещё раз. Но я не мог не вернуться, зная, что люди умирают ради чьей-то забавы! А ты смотрел на это всё и ничего не сделал! Трус! – вновь взбесился Ки Хун, влепив смачную пощёчину Инхо.       Наконец-то его эмоции выходят наружу. Вся та боль, что копилась в душе Сона, медленно перетекает внутрь Хвана. И ему это нравится. Он делит эту боль с ним.       – Прости меня, умоляю тебя. Только не уходи, не покидай меня. Я не смогу жить с этим, – почти взмолился Инхо, не сдержавши своих слёз.       Ки Хун молчал, тяжело дыша, чувствуя, как гнев резко отходит на второй план. Увидев эту подноготную, ему не удалось сдержать тревожный вздох.       – Я никогда не смогу простить тебя, Инхо. Как бы то не было, мёртвых не вернёшь. Это наша боль, которую мы делим только на нас двоих. Все остальные никогда не ощутят этой тяжести. Я не позволю тебе распространять эту боль вновь. Но и держать в своей душе - тоже.       – Ки Хун, я прошу, не уходи, не оставляй, – Инхо с надеждой хватается за руки Ки Хуна, крепко сжимает. Он готов сойти с ума, когда чувствует ответный жест.       – Я... я тоже виноват в этом. Если бы я был чуть внимательнее, если бы я не предложил этот саботаж, они все могли бы выжить. Но я не знаю, как теперь жить... Как простить тебя, как понять тебя? Как заглушить эту боль?       – Ки Хун, о, Ки Хун, – Инхо дрожит, ласково произносит его имя, прижимается к его коленям.       Сон не отстраняется, чувствуя, как ему больно. Он чувствует, как всё его горе, что копилось годами, вырывается наружу. И Ки Хун понимает, что у них больше общего, чем могло бы показаться.       – Я прошу, не отпускай. Вонзи в меня кинжал, только будь...       – Рядом, да. Я рядом, – шепчет Ки хун и, не сумев подавить те самые оставшиеся нежные чувства, прижимается к Инхо. Хоть для него это и смерть. Хоть для него это и нестерпимо больно и страшно, но так желанно и мучительно уветливо. Нам больно, но мы вместе.