Мусуби

Это было несправедливо. Идиоты. Идиоты, на что они рассчитывали?! О, удивительно, как этому кретину могло прийти в голову идеальное решение о том, как заставить Мадару самому убить своего сильнейшего в их условиях союзника, но не пришла мысль, что их чертово восстание — прямой путь к уничтожению обоих кланов, что от них ничего не останется. Хотя, наверняка оно приходило, и это бесило сильнее всего. Они приняли решение скорее сдохнуть, чем оставить войну позади. И они приняли его от лица всего клана, приняли за всех, кто поверил в мир и присоединился к Конохе. Он видел сон, настойчивый сон, проталкиваемый в его мысли, но не мог сосредоточиться ни на чём другом, кроме переполняющей его ярости. Ярости от человеческой глупости, от их неспособности искать способы жить, а не разрушать всё, что он, чёрт возьми, создает для них! Он чувствовал, как его трясет, даже если его физического тела, вероятно, вовсе не существовало в этой тьме, в этом абсолютном «нигде». Но его сознание существовало. Его разум, и эмоции, и память. Изанаги спокойно наблюдал за криками сына. Вспыльчивый, возмужавший Кагуцути, рожденный и повзрослевший в чужих землях, что считал своим домом, и не знал другого. Он убеждал отца уходить, увести людей дальше. Бросить свои пустые надежды выбраться и перестать смотреть на давно проржавевшие осколки, счищая мох с руин. Это длилось месяцами, годами, пока в один день все не зашло слишком далеко, и спор перерос в драку, в который ни один не желал уступать. Кагуцути, что считался прародителем Учиха. Бог огня, что при рождении опалил свою мать, и та скончалась в муках. Что был в горе и ярости убит Изанаги, мстившим за смерть жены. Тобирама всегда знал, что мифы лгут, но никогда не думал об историях, лежащих в основе этих мифов. Даже зная, как складываются легенды, он никогда не задумывался о жизни, что когда-то породила выдумку. А теперь ему упрямо показывали то, что не имело для него никакого смысла. Должны были быть причины, должен был быть кто-то или что-то, что заставляло его смотреть, для кого это было важно и кто управлял его временем. Их временем. Все это должно было иметь значение, но сейчас ему было плевать. Не здесь и не сейчас, не в этот раз, когда всё его существо желало только того, чтобы всё это прекратилось. Чтобы его оставили в покое. Чтобы освободили от невыносимой глупости окружающих, от ответственности, от собственных тщетных попыток сделать всё правильно. Никто не смел вмешиваться, Изанаги был сильнейшим воином, и сын не мог победить его. Что-то похожее на чакру пылало вокруг него, меняя цвет. Не чакра, нечто иное. Тобирама чувствовал это, откуда-то знал об этом. Кагуцути высвобождал силу, все больше и больше, но так и не сумел ни убедить отца в своей правоте, ни нанести ему ни единого удара. Наконец, будучи в отчаянии, он издал оглушительный крик, и пылающее нечто вспыхнуло ярко-синим. — Я скорее умру, чем сдамся, — рявкнул Кагуцути, делая выпад, но тело Изанаги в ответ вспыхнуло зеленым, и он парировал каждую его атаку, отбрасывая сына до тех пор, пока тело Кагуцути не осело на землю. Он тяжело дышал, сплёвывая кровь и царапая землю, не в силах подняться. Клинок Изанаги поднялся над его головой. — Бесконечное выживание в этом чужом мире, — просипел он, и глаза его горели яростью. — Мы здесь лишние, мы не можем воевать с этими существами бесконечно, я не дам вам продолжать эту бессмысленную бойню в обмен на собственные жизни! Мы должны не отвоёвывать территории, а уйти отсюда, мы должны найти способ вернуться, и это единственно верный путь. Никто не смеет вставать между мной и надеждой на возвращение домой, даже если это мой родной сын! Его рука со взмахом опустилась вниз, но прежде, чем острие пронзило сердце Кагуцути, тело наблюдающей за ними Изанами вспыхнуло ярким, красным пламенем, и метнулось в мгновение, встав между мужем и сыном. Она пылала яростью, крепко сжимая клинок мужа голой рукой, стоя непоколебимой стеной между оружием и телом своего ребёнка. Лицо Изанаги озарило осознанием и ужасом, он обмяк, опуская руку и дрожа всем телом. — Зачем? — Тихо спросил он, не сдержав покатившихся по лицу слез, но его голос заглушил крик боли Кагуцути, из последних сил бросившегося к матери. Крик, который Тобираме доводилось слышать не единожды. Боль человека, получившего весть о смерти близкого. — Гори огнём ты и твои надежды, Изанаги, как сгораю я, — прохрипела она, отталкивая его дальше и извиваясь в агонии. Все ее тело сгорало в огне, но сила была настолько велика, что ощутимо подавляла все живое. — Если твои пустые мечты важнее жизни родного сына, если прошлое для тебя важнее будущего, то лучше сдохни здесь, один, брошенный и не заслуживающий того, чтобы за тобой следовали. Кагуцути уйдёт, и я буду стоять между тобой и своим сыном до последнего вздоха, не позволяя волочиться следом. И если ты решишь его преследовать, я вернусь даже с того света. Я всегда буду рядом с ним, и ты не посмеешь к нему приблизиться! Это была сила, что Тобирама уже видел мельком в прошлых сумбурных снах, и, О… Он уже видел это. Он видел эту силу, чувствовал её, и он понял, где именно. В своем посмертии, лежа на краю поля боя, проигравший свою первую и последнюю битву один на один с Учиха Мадарой, он видел эту силу. Она заставила его почувствовать довольство, а губы изогнуться в пакостной усмешке, когда одному обезумевшему психу, поверившему в собственную неуязвимость, со сладким хрустом раздробили как минимум половину скелета. Жаль ракурс был дерьмовым, Тобирама бы хотел быть в первых рядах. По крайней мере тогда. Его звали Майто Гай, и Мадара прокричал его имя, нарекая сильнейшим. Тобирама запомнил, потому что это имя было достойно того, чтобы его запомнить. В каком-то смысле в тот момент он ощущал его своим личным героем. И огонь, объявший Майто Гая в далеком будущем, был тем же огнём, которым пылала одна из первых оказавшихся на Земле людей, задолго до шиноби, до Кагуи и того мира, каким они его знают. Женщина, что сгорела в огне и рассыпалась пеплом в руках мужа, пробудив огромную силу. Силу, что убила её, но позволила защитить самое ценное, что было в ее жизни. Изанами не горела в огне Кагуцути, она сгорела в собственном. Она пожертвовала жизнью, спасая сына. Она знала, что эта сила убьёт её. Тобирама чувствовал ее боль, ее ярость и ее решимость. Он открыл глаза с уже привычной болью в груди и уставился в темноту своей комнаты, чувствуя невыносимую усталость. Не только физическую, хотя и она была более чем ощутимой. Он больше не мог даже обижаться. Слишком много всего за слишком короткое время. И чертовы сны выжимали из него остатки сил, заставляя проживать чужие жизни. В данном случае это было даже полезно и всё же заставило его отвлечься. Утихомирило эмоции, что кипели в нем, оставляя лишь смертельную усталость и опустошение. Он хотел подняться, добраться до календаря на стене, чтобы понять, когда проснулся на этот раз, но не успел, вздрогнув от тихого голоса возле своего плеча. — Ты что, не слушал меня? — Изуна звучал расстроенно. Обижено, и его голос казался вовсе не таким, каким Тобирама его запомнил. — Я не шучу. Я не знаю, почему говорю с тобой, из всех гребаных Сенджу, и, в то же время, понимаю, почему это именно ты. Отнесись к этому серьезно, у меня охренеть какое дерьмовое предчувствие. Он знал, какой это день. Понимал, почему именно этот день, намёки не могли быть еще прозрачнее. И он понятия не имел, как теперь смотреть в глаза Изуне, к чьим предостережениям в прошлый раз он отнесся недостаточно серьезно. Уделил им недостаточно времени, отвлекаясь на вопросы, казавшиеся ему более неотложными. Он хотел бы ответить, убедить, что он сделает все, что в его силах, но не успел. Он только поднял глаза, вглядываясь в очертания чужого лица, когда почувствовал эту всепоглощающую вспышку чужой ярости. Он дернул голову к двери, прекрасно зная, что в этом здании никому не нужно быть талантливым сенсором, чтобы ощутить эту пронизывающую всё живое жажду крови. Дверь в его комнату была выбита пару секунд спустя. — Какого черта ты делаешь?! — Ошеломленно прошептал Изуна, не сводя глаз с брата. — Тоб… А ты какого черта здесь делаешь?! — Мадара растерянно моргнул, мгновенно отвлекшись на него от своей ярости, но тут же поднял руку, показывая, что ему, в целом, плевать на ответ, и нервозно потер лоб, после чего будто вспомнил о крови из глаз на собственном лице и небрежно размазал дорожки по щекам. — Без разницы, поговорим позже, возвращайся к себе, нам с Сенджу нужно поговорить, немедленно. — Отлично, — фыркнул Изуна, поднимаясь на ноги и раздраженно проходя мимо, — из-за твоего нелепого приступа ревности, теперь каждая белка в диаметре пары километров знает, что я был здесь. — Я устал, Мадара. — ровно ответил Тобирама, наблюдая за тем, как за Изуной захлопывается дверь. Возможно, Мадара убьет его. Снова. Он даже не обратил внимания на язвительные комментарии Изуны, всё еще сверля его взглядом. Он явно был не в себе. Тобирама не хотел ничего объяснять, чувство обиды укололо с новой силой. Слишком остро, достаточно было только взглянуть на кипящее бешенство Мадары. Он не хотел его видеть. После всего, что произошло, не только за ночь, но и за последние месяцы, у него просто не осталось сил что-либо доказывать. Они не могут просто перечеркнуть все и начать заново. Мадара скорее поверит кому угодно, чем ему, и за это он даже не мог его винить, он был уверен, что это взаимно. — Хирайшин. Немедленно, — приказал Мадара, не спуская с него глаз. — Напомнить, какой сегодня день? — Тобирама устало поднял на него взгляд, опираясь затылком о стену. — Я не в силах даже стоять на ногах. — Это не вопрос и не просьба, Сенджу. Не увиливай, ты изможден, но твоя чакра на месте. — И куда? — Вздохнул Тобирама, закрывая глаза и сосредотачиваясь на собственных печатях. Сил и желания вступать в споры в нём тоже не осталось. Он просто хотел чтобы это быстрее закончилось. — Туда, где нет пары десятков ушей, прильнувших к стенам, — рявкнул Мадара, нарочито громко. Тобирама устало улыбнулся, представляя, как они переполошили все здание. Как Мито прижалась ухом к двери, а Тока застыла на месте, прислушиваясь к каждому шороху. Изуна наверняка слышал каждое их слово даже через две стены. Хитрый Учиха и его ужасающий слух. — Как скажешь, — выдохнул Тобирама, дотягиваясь до метки в лаборатории и протягивая Мадаре руку, которую тот схватил в то же мгновение. По крайней мере, это все еще будет его территория. Стоило ему приземлиться и открыть глаза в темноте своего небольшого деревянного укрытия, как Мадара толкнул его в грудь, прижимая к высокому столу, за которым Тобирама в редкие свободные минуты занимался своими разработками, больно впечатывая поясницей в угол. — Где бумага для печатей? Мадара торопливо и нервно отступил в сторону, зажигая небольшое пламя щелчком пальцев и начиная дёргано копаться в его забитых до потолка шкафах. — Левее, — Тобирама ответил не глядя, пытаясь справиться с головокружением и не вмешиваясь, пока перед ним не швырнули стопку листов и кисть, чтобы он нарисовал нужные знаки, и стоило ему закончить, Мадара выхватил их и развесил по периметру, требуя активировать барьер. Тобирама сделал это без сопротивления. — С чего начнем? — Деловито спросил он, наблюдая за тем, как Мадара снова приближается к нему. Если бы тот хотел его убить, он бы уже это сделал, и для этого ему не требовались печати. Значит, Учиха хотел либо ответов, либо запытать его до смерти. — Ты так сильно меня бесишь, — С напором прошипел Мадара, снова прижимаясь вплотную, яростно глядя в глаза. — Это твоя вина, Сенджу, ты это сделал! — Я ничего не делал, слепой, наивный придурок! — Зло ответил Тобирама, выдерживая чужой взгляд и вновь ощущая раздражающую, жгучую обиду, заставляющую привычно дерзить в ответ. Быстрее, чем разум угомонит его вспышки. — Забыл, что ты был тем, кто требовал этого, проедая мне мозг день за днём?! — Ха? — Мадара раздраженно усмехнулся. — А-а., ты думаешь, я настолько тупой, что действительно поверил в ту чушь, что всё это спланировал ты, дольше, чем на три ебаных секунды? Что убил тебя, поверив кретину, приставившему кунай к шее моего брата? Нет, Сенджу, я не глуп, и я в курсе, что ты мягко говоря не в любимчиках у собственного клана. Я говорю совсем не об этом. — Он снова гневно сощурился, приблизившись вплотную, носом к носу, и раздраженно бегая глазами по лицу Тобирамы. — Я убил тебя без раздумий, потому что это оставалось нашим единственным выходом из этого дерьма, и потому, что в ту секунду мне как никогда хотелось тебя убить, но ты виновен в другом. Я, блять, говорил тебе, что это не приведет ни к чему хорошему, а?! Я говорил тебе засунуть в задницу все свои подачки Учиха? Это твоя вина! — Я не разбрасываюсь подачками! — Вскипел Тобирама, потому что это было несправедливо, и никто не смел так с ним разговаривать. — Именно это ты и делаешь, — прошипел Мадара, тыкая его в грудь. — Ты даже не отдаешь себе отчета в том, что замаливаешь свои чертовы грехи, я же говорил тебе, какого хрена ты меня не слушаешь?! Я говорил тебе отбросить эту чушь и вспомнить, каким ты должен быть! Посмотри на всё это глазами кланов этого времени, а не своими! Леса Сенджу отданы Инузука, на границе между поселениями — Хатаке, Шимура пришли не к берегам Нака, а в деревню, оставив поселение Учиха жить как раньше. Главные союзники Учиха первыми присоединяются к деревне, по-твоему, у Сенджу не было причин нервничать?! Ты осознаешь, что все соседи сойдут с ума от одного только мирного договора, но даже не думаешь, как отреагирует твой собственный клан на что-то подобное? Ты вдруг решил, что угроза существует только с одной стороны, а все Сенджу святые?! И при этом, зная, что ты гребаное бельмо на глазу у шизанутых параноиков, ты проводишь с Учиха больше времени, чем с собственными людьми, ты правда не замечаешь всего этого?! Возьми себя в руки, черт возьми! — И я, разумеется, единственный, кто творит херню, не давая себе отчета, да? Раз уж мы так откровенны, может поговорим и о твоих проблемах?! — Мои проблемы не выливаются в восстания! — Конечно нет, ты ведь нихрена не делаешь! — Рявкнул Тобирама, толкая его в ответ. — Легко обвинять меня, когда сам шарахаешься от любой ответственности! Разумеется все проблемы, которые будут возникать, останутся моей виной! — Не неси херни, я работаю не меньше твоего! — Херни?! — Насмешливо фыркнул Тобирама. — Упрямый отказ от поста Хокаге, абсолютное невмешательство в любые планы. Даже то, что ты перечислил, как результат моих решений, ты ни разу за все эти месяцы не оспорил! Ты приходишь спрашивать у меня, что мы будем делать! С деревней, со страной, с петлёй. Даже в работе, которую ты взял на себя, ты подсовываешь каждую спорную бумажку мне, перекладывая на меня всю ответственность, а я не Хокаге Конохи, я даже не глава своего клана, ты просто снова скинул на меня всё дерьмо и смеешь упрекать в том, что я не всесилен?! — Потому что твои решения выстроили деревню, а не привели к концу света! — Рявкнул Мадара. Тобирама открыл рот и вновь захлопнул его. Они тяжело дышали, глядя друг на друга, и Тобирама чувствовал, как они остывают, будто вместе с этим признанием из них обоих испарялась вся злость, уступая место обратно усталости и разочарованию. Потому что ему было нечего ответить на это. Потому что спор был исчерпан, и это не принесло ему никакого удовлетворения. Он устало растер лицо руками. Он был опустошен, и теперь эта пустота внутри ощущалась еще более отчётливо. Потому что он не думал, что Мадара когда-либо сумеет так просто признать свои слабости. Потому что они оба были правы, и оба ошибались. И оба вспылили, и у них были на то причины, но они всё ещё оставались в одной лодке. Мадара отвел взгляд, его брови изогнулись в сожалении. Он не забирал своих слов обратно, и не продолжал кричать. — Твои решения не приводили к уничтожению доверенного тебе клана, и не стали причиной двух из четырех войн шиноби. — Тише ответил Тобирама, сдаваясь и опуская собственный взгляд. Их споры были бесполезны, потому что они оба были просто неудачниками, застрявшими в собственных сожалениях и отрицающими до последнего последствия прошлой жизни. Травмы той жизни. Что эти травмы есть. Что их поступки диктуются ими, а не холодным рассудком. И Мадара сделал первый шаг к тому, чтобы просто признать это. — Ну, — Мадара втянул воздух носом, поднимая голову к потолку. — Они стали причиной двух оставшихся. — Он фыркнул, мотая головой из стороны в сторону и задумчиво облизывая пересохшие от криков губы. — Первую еще можно списать на дерьмовую дипломатию нас троих, но от последней мне точно не отвертеться. Тобирама снова поймал его взгляд. Задумчивый, растерянный и сожалеющий. Это был первый раз, когда он видел Мадару таким. Искренний взгляд, полный вины, раскаяния и страха. Будто самоуверенная, упрямая и горделивая маска треснула, и в эту секунду он действительно не видел в нём Мадару, которого когда-то знал, или того, кем он так усиленно старался казаться. Он видел сломленного старика, видел человека, чьи худшие опасения только что сбылись, и видел в нем собственное отражение. Отражение человека, что так боялся вновь совершить ошибку, но своим бездействием сделал ещё хуже. — Я обещал больше не позволить тебе обидеть мой клан, и снова провалился. Знаешь, что во всем этом злит меня больше всего? — Тихо сказал Мадара, опуская голову, протягивая руки и обхватывая Тобираму за бедра, несильным, но быстрым толчком подтягивая вверх и усаживая на стол. Он все еще стоял вплотную, теперь между разведенных колен и глядя на него снизу вверх, задрав голову. Сожаление исчезло, оставив только привычную задумчивость, а уголок губы изогнулся в аккуратной, тоскливой улыбке. — Что, стоя там, я действительно сразу поверил в то, что это ты все подстроил. Я хотел в это верить. — Ты был растерян и в ярости, — спокойно ответил Тобирама. — Разумеется, ты не мог мыслить рационально. Я бы тоже поверил. — Может быть, но стой на твоём месте Хаширама, я бы не допустил этой мысли. — Дерьмовый пример, — несмело улыбнулся Тобирама. — Ни один человек не допустил бы мысли, что Хаширама способен на что-то подобное. — Изуна наверняка допустил бы, — Мадара пожал плечами с ответной улыбкой. — Но я не договорил. Я так легко поверил в то, что меня снова обманули, будто хотел в это верить. Всего мгновение, но я хотел убить тебя, хотел, чтобы ты действительно был виновником всего дерьма в моей жизни, и я расправился бы со всем этим одним взмахом гунбая. Справился, закрыл это для себя раз и навсегда, в отличие от первой жизни. Так что мои проблемы не заканчиваются на отказе от ответственности, это только верхушка айсберга. Я так устал. Мадара уткнулся лицом куда-то в его плечо, растирая об него лоб, и сильнее впился пальцами в бедра. — Устал, рассержен, потерян. Я устал задолго до того, как вернулся, зачем я здесь? Я не знаю, как общаться с близкими. Не знаю, как выполнять свои обязанности. Как поймать Зецу и расчленить эту тварь, и поможет ли мне отмщение хоть немного, смогу ли я снова почувствовать себя собой. Я злюсь, когда ты так очевидно для меня ведешь себя как сломленный слабак, потому что я вижу в тебе себя. Кричу тебе утереть сопли и быть тем, кто ты есть, потому что сам не в силах взять себя в руки. Я пытаюсь, я делаю вид, но не могу. И я не могу высказаться даже самым близким людям, потому что моя память делает своё дело, и сейчас рядом с Изуной и Хаширамой я так нервничаю и терзаюсь бесконечным чувством вины и тревоги, что вновь всё испорчу, что, в лучшем случае, веду себя как идиот, и я не могу объяснить им, даже приблизительно, в чем дело. Мадара издал тоскливый смешок после недолгой паузы, поворачивая голову, по-прежнему не отрываясь от его плеча — Только посмотри на меня, — Прошептал он, — я трахал тебя каких-то пару часов назад, а теперь изливаю тебе душу. Я жалок. Первый секс за семьдесят лет действительно вышел так себе, а? Тобирама почти не дышал, вслушиваясь в тихие слова и неподвижно глядя на взлохмаченную копну чужих волос. Мадара не часто говорил о себе, за всё это время он вытягивал слова из Тобирамы, но слишком редко отвечал тем же. Он казался ему сильнее. Возможно, все его знания о Мадаре просто не пропускали ни единой мысли, что тому может быть настолько же тяжело. Это, его необъятная сила, или непробиваемая маска. Или Тобирама просто не хотел об этом думать. Из них двоих хотя бы один должен был оставаться ориентиром для другого, не сходя с ума. Уступчивость Тобирамы злила Мадару по той же причине, он видел в этом его слабость. Он сглотнул, прикрывая глаза и откидывая голову назад. — Готов рискнуть еще одной жизнью? — Спросил он. — Не для Конохи, будущего или близких, а только для себя? Мадара осторожно поднял голову, отодвигаясь и уставившись в ожидании продолжения. Тобирама посмотрел в ответ, открывая глаза и окидывая его внимательным взглядом. Он колебался. — Это будет очень короткая жизнь. Только для нас. С надеждой на то, что, когда ты убьешь меня, мы снова окажемся по своим комнатам в эту ночь. — Петля может не позволить этого, — спокойно отозвался Мадара. Тобирама улыбнулся. — Заодно проверим. — Что ты задумал? — Прищурился Мадара. — Хочу убить одну гниду. Загонять его по лесу до смерти, расчленить кусков на сорок и скормить псам. Никто не смеет заставлять Току рыдать, пока я жив. Никто не смеет доводить Мито до бешенства и топтать мечту моего брата. — Серьёзно? Первая в твоей жизни откровенная месть? — Фыркнул Мадара. — Без хитрых, рациональных и долгосрочных планов. — Не первая, — спокойно признал Тобирама. — И даже не первое жестокое убийство соклановца. — Даже так? — Мадара заинтересованно наклонил голову, бегая по его лицу спокойным взглядом, а на его губах играла усталая, осторожная улыбка. — Кто был первым? Тобирама сполз со стола, осторожно отстранив Мадару в сторону, и спокойно подошел к своим стеллажам, перебирая свитки. Он знал, что Мадара наблюдает за ним, но не смотрел в ответ. — Я не питаю никаких иллюзий о своём клане, — рассеяно сказал он, будто содержимое стеллажей волновало его куда сильнее, чем собственный рассказ. — Дети вновь умирали на миссиях. Это были не те бойни, на которые отсылали раньше. Несчастные случаи, нападения бандитов, столкновения с Учиха. В какой-то момент это начало казаться мне странным. Иногда тела даже не возвращали, только отчет с пометкой «пал в бою». Я начал собственное тайное расследование. Убедил Хашираму в необходимости, и когда понял, что на самом деле происходит, взял брата за руку и утащил в слежку. Он не рассказывал тебе? — Нет. Сколько тебе было? — Не помню, — Тобирама пожал плечами, засовывая за пояс очередной свиток. Он все еще был в своей домашней юкате, в том виде, каком Мадара выволок его из постели. Для начала им стоило бы переодеться. — Пятнадцать? Около того. Я и не задумывался, что для Хаширамы с тех событий прошло всего ничего, в то время как для меня это было целую жизнь назад. Он вздохнул, качая головой в ответ на собственные мысли. — Ублюдок был таким тупым. Он был в каждой миссии, к которой у меня были вопросы. Он даже не пытался как следует скрыться. Насиловал их и убивал. Раньше на такое, наверное, даже не обратили бы внимания, списав труп ребенка на зверства Учиха. Уверен, в то время он пользовался этим на полную. Мокутон Хаширамы разорвал эту тварь на части. Первый и последний раз, когда аники действительно хотел кого-то убить, без жалости и сожалений, навсегда проведя черту между тем, что простить и исправить можно, а чего — никогда. Он растягивал его за руки и ноги, ломая каждую кость в его теле, а я кромсал его простым кунаем до тех пор, пока не упал без сил. Я думал, что Хаширама объявит, что он также, как те дети, пропал без вести, но он вернул в поселение то, что от него осталось, вывалив на площади и сказал, что так будет с каждым, кто рискнет повторить подобное. Вырастил по дереву на каждого убитого ребенка, и не выходил из своей комнаты две недели. Видел рощу за главным домом Сенджу? Это они, он перенес их в Коноху. Ровно столько же деревьев. Наверное, тогда мы оба окончательно провели границу. Осознали для себя, что всё дело в мотиве. Что есть обстоятельства, как клановая война, есть заблуждения, как твои нестыковки между целью и средством, а есть изначально гнилые ублюдки. И в первых двух случаях попытки понять друг друга и все исправить возможны, в последнем — нет. Что существует черта. Тобирама перестал собирать необходимые ему запасы и подошел обратно, в ожидании окончательного ответа, ведь Мадара все еще не дал своего согласия. Он молчал, облокотившись на всё тот же стол, сложив руки на груди и задумчиво глядя куда-то в пол. — Тогда почему он не пытался понять и вразумить меня? — Тихо спросил он. — Почему не остановил, когда я уходил из Конохи? Я всё думаю о том, что если бы действительно не хотел этого, я бы не говорил с ним тогда. Не прощался, не рассказывал о своих планах и своем отчаянии. Я хотел, чтобы меня переубедили, будто цеплялся за последнюю надежду. Как он сумел отречься от всего? Почему всё-таки убил меня? Мадара поднял на него свой взгляд, потерянный и сомневающийся, и чужая, такая очевидная, застоявшаяся боль отозвалась в нём самом колющим чувством в груди. — Ты знал, что Изанами умерла не из-за ран, полученных от огня Кагуцути? — Спросил Тобирама, немного подумав и сделав еще один осторожный шаг вперед. Мадара посмотрел на него удивленно, перед тем как нахмуриться. — Новый сон? — Спросил он. Тобирама кивнул. — Она встала между клинком мужа и родным сыном, предавая любимого и жертвуя своей жизнью ради защиты своего ребенка. Хаширама уже не был молод, Мадара. Дело никогда не было ни в тебе, ни во мне или Мито, даже не в деревне и разногласиях. За его спиной была Миширо, и её жизнь была для него на первом месте. Ребенок, ради которого он когда-то строил этот мир, борясь за иное будущее. Ребенок, к долгой и счастливой жизни которого и сводилась вся его мечта. Сколько бы он не проповедовал всеобщее благо, насколько всесилен ни был, он всего лишь человек, а для любого человека всегда будет разница между абстрактным «для всех» и близким «для своего». Ты ведь прекрасно знаком с этим чувством. Ты тоже отмёл дружбу, как только увидел опасность для Изуны. Сначала он попросту не мог разорваться между проблемами в семье, делами деревни и тобой. Он ругался с Миширо, пытаясь отговорить ее от стремлений стать шиноби, ругался со мной из-за расходившихся взглядов, страдал в своей уверенности, что Мито никогда не любила его по настоящему, и ты также перестал быть его опорой. Однажды, сильно позже, он признался мне, что к твоему уходу из деревни он был так одинок, что ему казалось, будто на его стороне никогда никого и не было. И ни один из всех нас так и не заметил, как сильно он на самом деле страдает. А после, угрожая Конохе, ты угрожал жизни и будущему девочки, что была смыслом его существования задолго до того, как вообще появилась на свет, и ты знал об этом. Ты предал их обоих, и предательство себя, деревни или клана Хаширама мог простить, но там и тогда он не смог простить того, что ты предал его дочь. Между ними повисла тяжелая, задумчивая тишина. — То есть, в конечном счёте, мы действительно никогда ничем не отличались, да? — Наконец грустно усмехнулся Мадара. — Эти размышления перечеркивают прошлые слова о твоём эгоистичном недоверии Хашираме. Кажется, сейчас ты вполне понимаешь его поступки. — Не совсем. — Тобирама пожал плечами. — Всего лишь мои бесконечные размышления. Мы не можем знать, как поступил бы Хаширама, окажись на твоём месте Миширо. В твоём случае он сделал свой выбор, но смог бы он избавить мир от Миширо, если бы она стала угрозой? Что бы он выбрал между родной дочерью и миром, которым он грезил? Мы не можем предугадать, кто и как поступит, когда обстоятельства толкают нас к выбору, где нет и не может быть правильного ответа. И в этом причина, почему я одинаково доверяю и не доверяю вам обоим. Я почти уверен, что в вашем выборе, при одинаковых обстоятельствах, вы все равно стояли бы по разные стороны, каким бы странным это ни казалось. Потому что для Хаширамы всегда была, есть и будет его мечта, а ты, даже здесь и после всего, уничтожил бы мир вновь, если бы Изуна пожелал его уничтожения. И я могу понять вас обоих, и могу не доверять обоим по той же причине. Мадара втянул воздух носом, выпрямляясь и разминая шею. — Если Изанами умерла иначе, то откуда в мифе взялся огонь? — Спросил он, очевидно предпочитая не отвечать и уйти от тяжелой темы. — Долгая история, — коротко улыбнулся Тобирама, принимая его отступление. — Расскажу перед смертью, если ты готов выпустить пар, отомстив хотя бы одному кретину, из-за которого нам снова предстоит разбирать свитки за три с лишним месяца. — И заново лечить глаза, — замучено выдохнул Мадара, потирая лоб, будто только сейчас осознавая, чем обернётся этот скачок на несколько месяцев назад. — Надо съехать от Изуны. И каким-то чудом не запутаться в том, что уже произошло, а что — нет. И мне снова придется носить чертовы фундоси. Давай, Сенджу, — он протянул руку, хватаясь за его запястье. — Ты же не собираешься устроить смертельный забег в юкатах, верни нас в комнату. — Можно ещё один вопрос? В моих подсчётах семидесяти лет воздержания есть пробел. Так когда ты успел переспать с моим братом? Мадара скривился в наигранном раздражении, уставившись в ответ. — Шестьдесят лет воздержания, — проворчал он. — Один раз, за пару лет до того, как я сбежал. На его лицо снова легла тень тоски и сожаления. — Это не было страстью, — тише продолжил он. — Это было отчаянье, с которым он больше не мог справляться. После стольких лет он впервые поделился тем, что на самом деле представлял собой его брак. Ему просто было необходимо получить хоть немного тепла, и я был единственным, кому он мог довериться. И мне это тоже было необходимо. Один раз, полный слез его годами копившихся боли и одиночества. Не самое теплое воспоминание. Теперь мы можем идти? Тобирама не ответил, перемещая их обратно в свою комнату.

***

Выманить, загонять до полусмерти и поймать ублюдка для них не составило никакой проблемы. — Как думаешь, он уже на этом этапе знал все тонкости, или разработает их в процессе? — лениво спросил Мадара, метко швыряя кунай в подвешенное за ноги, сопротивляющееся тело. Он сидел, привалившись к дереву, широко раскинув прямые ноги и буравя тяжелую тушу Нобуру Сенджу своим скептичным взглядом. Послышалось болезненное мычание, и Тобирама, сидящий рядом с ним, бросил такой же ленивый взгляд на болтающееся тело. Кунай застрял в районе печени. — Часть точно была импровизацией. Им выпал слишком удачный шанс, пока Хаширамы нет в деревне, а за нами явно давно следили. Это даже не переворот, просто желание уничтожить Учиха любой ценой, они ведь должны были знать, что после этого ты не оставишь их в покое? Такой дерьмовый план. В противном случае, я сильно переоцениваю их умственные способности. Мадара усмехнулся. — Поверить не могу, что у них действительно получилось. На глазах у множества кланов, буквально у нас под носом. Нобура продолжал истерично мычать сквозь замотанный на нём кляп со взрывной печатью, но никто не обращал на него никакого внимания. Ночью, в тишине леса, их тела все еще были слишком уставшими, чтобы лишний раз двигаться, и разум требовал не меньшего отдыха после всех пережитых эмоций. — Слишком много вопросов, — вздохнул Тобирама, прицеливаясь и кидая свой кунай в голую, кровоточащую, стертую долгим бегом лодыжку. — И у нас нет времени на пытки опытного шиноби, тем более, что он и правда не сможет дать много информации. Так ты выпустил пар? — Едва ли, — выдохнул Мадара, подбрасывая в руке очередной сюрикен, прежде чем запустить его. — Чувствую только уныние и скуку. Сюрикен впился в пах, и по поляне вновь разнёсся приглушенный визг. — И усталость. Думаю, наш разговор и сам факт действия дали куда больший результат для вправления мозга на место, нежели итог. Так что финальный удар могу уступить тебе. Тобирама устало махнул рукой. — Мне лень вставать, — сонно пробормотал он. — Прикончи его и давай возвращаться. Подумаем обо всем после отдыха. Мадара улыбнулся, поднимаясь на ноги и хватая гунбай. — Как скажешь, — пробормотал он, направляя в своё оружие чакру, прежде чем подойти к телу. Он брезгливо смотрел на шиноби, которому они подарили мир, и который отрёкся от него ради тупой, банальной мести. — Чтобы вытворять подобную хрень, нужен собственный, ответный план мира, тупая твоя голова, — усмехнулся он, занося гунбай. — Даже если этот план оказался бы куском дерьма. Восстание без плана на будущее выглядит совсем жалко. Он отрубил голову одним резким ударом, брезгливо стряхивая кровь с гунбая и поднимая ее за волосы. — Смотри-ка, — он игриво дернул бровью, не спеша подойдя к лениво наблюдающему за ним Тобирамой. — Я припозднился, но всё же стал лучшим из всех твоих ухажеров. — С чего бы? — Тобирама фыркнул, и Мадара медленно опустился, перекидывая бедро через его вытянутые ноги и усевшись на колени. — Разве нет? Смотри, я принёс тебе голову твоего врага. Не будь мы настолько уставшими, я бы напомнил, что для нас «сегодня» еще не закончилось. — Ты неисправим. — Тобирама расслабленно посмеивался, прикрыв глаза и откинув голову на ствол дерева. — Давай, возьми кунай и покончим с этим. И выкинь эту дрянь осторожнее, у него во рту всё еще взрывные свитки. — Да плевать, — Мадара отбросил голову назад и достал кунай. Он не смотрел в чужое лицо, сосредотачиваясь на лезвии и ключицах на фоне. На том, как дернулся кадык Тобирамы, на том, каким нервозным стало дыхание. Его собственное, и руки начали мелко дрожать. — Приходи ко мне, когда откроешь глаза, — Тихо сказал Тобирама, заставляя его наконец поднять взгляд. — Расскажу и про сон, и зачем Изуна был у меня, и всё, что захочешь услышать. Или выслушаю всё, что захочешь сказать. А то выходит нечестно, — он коротко хмыкнул, совсем не весело, и Мадара почувствовал, как пересохло в горле. — Только я и рассказываю, а ты жил вдвое дольше. — У тебя была жизнь, у меня — существование ради одной бессмысленной цели, — Мадара отзеркалил невеселую, напряженную улыбку. — Эй, помнишь игру в доверие? Дай мне что-нибудь прямо сейчас. Мне очень нужно тебе верить, Сенджу. — Всё ещё думаешь, что я не честен с тобой? — Нет, — Мадара выдохнул, прикрыв глаза и уткнувшись лбом в его плечо. — Мне нужно поверить, что будет так, как ты задумал, и ты снова откроешь глаза. — Если нет, то скинь моё убийство на этого мудака и принеси Хашираме его голову. — Мадара слышал, как Тобирама тяжело сглотнул. — Давай, Мадара, чем дольше ты тянешь, тем меньше у нас шансов вернуться тогда, когда нужно. — Ладно, — Мадара вздохнул, собираясь с силами и крепче сжимая зажатый между их телами кунай. — Ладно, ты прав. До встречи на той стороне, Тобирама Сенджу. Он сделал один быстрый рывок вперед, слыша хриплый, рефлекторный вдох над ухом и чувствуя, как горячая кровь пропитывает их одежду. Мир потемнел, унося тепло чужого тела, оставляя пустоту и холод. Он открыл глаза, тут же нащупывая чужую чакру, и наконец выдохнул с облегчением. Изуны не было рядом, тот был совсем недалеко, через комнату, рядом с Тобирамой. И от ночей без согревающего дом камина Мадара успел отвыкнуть — было холодно и неуютно. Он отбросил покрывало, устало мечтая поскорее забрать своё ватное одеяло из старого дома, как и остальные вещи, и утомлённо скорбя из-за необходимости снова ждать, когда его новый дом будет пригоден для жизни. Он вышел, тихо добираясь до чужой двери, и осторожно толкнул ее, даже не постучавшись. Он знал, что Тобирама ждет его. Чувствовал, как его чакра тянулась вслед за его собственной — Не помешал? — Спросил он, поймав в темноте чужие очертания и прикрывая за собой. — Вообще-то помешал, — дернул бровью Изуна, и Мадара улыбнулся от мысли, что даже не видит этого, но слишком хорошо знаком с выражением каждой эмоции на лице Изуны. Подумать только, он чуть не потерял его вновь. Чуть не потерял, и все же в прошлое возвращение первым делом нёсся искать вовсе не его. Тобирама был прав, возможно ему действительно было необходимо хоть немного снять бесконечное напряжение. Не то чтобы гонять предателя по лесу как гончие, будучи близкими к абсолютному нулю сил, было хорошим вариантом снятия стресса, но это, кажется, сработало, а большего он и не просил. — Он уже знает о том, что ты рассказал, Изуна, — успокоил Тобирама. — Нужно поставить в известность Хашираму и вместе подумать над вариантами тихо избежать угрозы. Не переживай, они не допустят скандала, ни между кланами, ни друг с другом. Мы уже планировали сделать это завтра, ты не против? Изуна нахмурился, раздумывая над вариантами, но после просто кивнул, поднимаясь на ноги. — Как скажешь. Тогда завтра, попробуем придумать нормальное оправдание нам всем исчезнуть с радаров без подозрений, иначе старейшины нас заклюют. Идем? — Я зашел по другому вопросу, — улыбнулся Мадара. — Иди, я скоро вернусь, у нас с Тобирамой осталась еще одна тема для разговора — Разумеется, — Изуна закатил глаза. — Прикрытие на завтра придумываю я, ты в этом абсолютно безнадежен. Мадара не успел возмутиться, Изуна закрыл дверь перед его носом, и со стороны футона послушался тихий смех. Мадара повернулся, сосредотачиваясь на Тобираме. — Выглядишь не лучше, — ухмыльнулся он. — Иди к черту, — фыркнул Тобирама. — Ты тоже. Можем поговорить завтра. — Или я могу потеснить тебя, а ты расскажешь мне сказку на ночь. Что-нибудь из мифов и огне Изанами. На тебя не похоже откладывать что-либо раз за разом. — То есть теперь ты хочешь еще и спать со мной? — Мадара не видел его лица, но в голосе улавливалась беззлобная насмешка. — А ты из тех, кто не остается на ночь с теми, с кем трахается? — Фыркнул Мадара, забираясь на футон. — Еще скажи, что не в твоих правилах целоваться до свадьбы. — Такого правила у меня не было, но ради тебя я его обязательно введу, — ухмыльнулся Тобирама, тем не менее поднимая для него покрывало. Мадара скользнул под его вытянутую руку, утыкаясь лбом в лоб, когда они оба улеглись, и Тобирама укрыл их, опустив руку. — Брось, ты меня трахал, неужели тебе действительно не хотелось поцеловать меня? — Может и хотелось, но у меня железные принципы, — оскалился Тобирама. — Берегу эти губы для будущего мужа. — Придурок, — фыркнул Мадара. — Ты же помнишь, что я чертовски упрям? Мы только что просрали жизнь на то, чтобы побегать по лесу и сыграть в дартс с живой тушей. Неужели ты думаешь, что я не настолько псих, чтобы сделать своей следующей целью тебя, умоляющем о поцелуе? — Возможно, мы оказались в этой точке только потому, что ты уже делал умоляющего меня своей целью, игнорируя все остальное? — Тобирама дернул бровью. Его глаза были закрыты, а дыхание медленным и спокойным. — Возможно, — согласился Мадара с хитрой улыбкой. — И я жалею только о том, что результат был таким пресным. Секс переоценён. Хотя то, как ты скулишь на моих пальцах, безусловно того стоило. — Я рад, что мы пришли к единому мнению по этому вопросу, и ты больше не будешь сводить меня с ума своим неумелым флиртом. — Да ладно, — хмыкнул Мадара, обхватывая его ноги бедрами и резко переворачиваясь так, чтобы Тобирама оказался под ним. Он упирался ладонями в его плечи, прижимая к футону весом своего тела. — Не делай вид, будто и правда надеялся вот так избавиться от меня. Если бы это было тем, чего ты добивался, ты бы не пытался меня дразнить, Тобирама. Ты либо отдал бы всё, чтобы утолить моё желание раз и навсегда, либо не делал бы ничего, чтобы я попросту потерял интерес, верно? Но как бы ты ни старался делать вид, что это не так, ты хочешь меня. И хочешь достаточно сильно, чтобы желать продлить эту связь, вопреки тому, что тебе твердит здравый смысл. И ты слишком умен, чтобы не осознавать этого. Тобирама упрямо смотрел в ответ, ничего не отвечая, и Мадара фыркнул, опускаясь ниже и с улыбкой скользя губами по чужой шее. — Ты же в курсе, что я чувствую твой стояк, да? — Промычал он, вызывая ответный шумный выдох. — От одних только разговоров и меня в твоей постели. Возбуждает, когда тебя называют умным, или когда кто-то читает тебя, как открытую книгу? Или когда тебя кто-то бесит, уличая в похоти, которую ты так сильно стараешься отрицать? — Когда кто-то ерзает на моём члене, — оскалился Тобирама. — Перестань, я понимаю, что ты наконец дорвался до неизвестной тебе стороны жизни, но я давно не ребенок, которому подобная связь была бы интересна, я всё это уже проходил. Я дал тебе то, чего ты хотел, мы не станем продолжать это. — Почему? — Спросил Мадара. Он облокотился рукой на футон возле чужой головы и осторожно распахнул его юкату, открывая себе доступ к груди и спускаясь поцелуями ниже. — Разве в этом есть хоть что-то плохое? Или это притворство — часть твоей новой игры? Каких последствий ты боишься? Сомневаюсь, что хоть один из нас способен влюбиться без памяти или вроде того. — Эту чушь ты тоже вычитал в дерьмовых порно рассказах? Не собираюсь продолжать спать с извращенцем, — вздохнул Тобирама. — Мне шестнадцать, я младший брат твоего лучшего друга. — Не вижу в тебе ни того, ни другого, — ответил Мадара, не отрываясь от его тела. — Ты старик, и мне плевать, чей ты брат. — Я старик, который планировал выспаться, — фыркнул Тобирама, зарываясь рукой в его волосы. Мадара довольно улыбнулся, чувствуя крепкую хватку на затылке. — Знаешь, что я осознал только сейчас? — Тихо промычал Мадара, поднимая голову и хитро вглядываясь в чужое лицо. — Ты так сильно старался смутить меня своей болтовнёй и контролировать всё, сделать все тихо и осторожно, объясняя это моей неопытностью, но дело было вовсе не во мне, ведь так? Не в том, что у меня не было секса десятки лет, а в девственности твоего тела. Это был твой новый первый раз. — Это не имеет значения, — ответил Тобирама, отпуская его и пряча лицо в сгибе локтя. — Я просто смеялся над тобой. — Ложь, — ухмыльнулся Мадара, подаваясь вперёд, упираясь пахом в пах и вызывая у Тобирамы рваный вдох. — А ведь ты и правда милый младший братик моего лучшего друга. И почему я раньше об этом не подумал? Звучит грязно. И горячо. — Не смей, — пригрозил Тобирама. — Даже не думай об этом. — Теперь не могу, это твои грязные мысли, не мои, — хохотнул Мадара, не переставая медленно тереться об него. Он опустил свободную руку между ними, неспеша размазывая влажные капли по головкам и вызывая у Тобирамы приглушенный стон. — Выходит, два из трех раз именно я буду первым, кто овладеет этим телом. — Я убью себя и отдамся первому встречному просто из принципа, — пригрозил Тобирама, на что Мадара только рассмеялся, крепче сжимая кулак, обхватив оба члена, и продолжая неспеша толкаться вперед. — Нет, твоей единственной угрозой на мою настойчивую просьбу было получить удовольствие. Тебе хорошо? — Уныло и пресно, — огрызнулся Тобирама, но не смог подавить последующего стона, когда Мадара выпрямился на нем, двигая рукой быстрее. Тобирама лежал под ним, в распахнутой юкате, всё еще закрывая лицо локтем. Он быстро сложил печати одной рукой, формируя загустевший шарик и накрывая руку Мадары своей, размазывая полученную смазку. — Развратный маленький Сенджу, — прохрипел Мадара, чувствуя, что близок. Черт, это тело было не тем, что проводило недели за унылой, раздраженной дрочкой по несколько раз в сутки, разрядка приближалась слишком быстро, и скользкие, тонкие пальцы, накрывающие его собственные, казались последней каплей. — А завтра ты будешь снова серьезный и важный поучать всех вокруг, делая вид, что не скулил подо мной. Уже готов умолять о поцелуе? — Не дождешься, — Тобирама вцепился все еще влажной и липкой рукой в простыни, подаваясь бедрами вверх и застонал, вцепившись зубами в свою кисть, заливая белесыми каплями живот. Мадара не остановился, шумно дыша и наслаждаясь тем, как Тобираму подбрасывает на месте, до тех пор, пока не кончил следом. Привыкшие к темноте глаза смотрели на беспорядок на животе Тобирамы, на то, как тяжело вздымалась чужая грудь. Он осторожно слез, потянувшись за первой попавшейся тряпкой, осторожно обтирая их обоих. Тобирама не двигался и не говорил ни слова. Мадара осторожно запахнул его юкату обратно и лег рядом, укрывая их сбившимся в ноги покрывалом. — Ты видел новый сон? — Тихо спросил он. — Серьезно? — Тобирама наконец открыл глаза и возмущенно посмотрел на него. Мадара невинно улыбнулся. Тобирама закатил глаза, закинув руку за голову и вздыхая. — Видел, но ничего важного. В основном то, как люди постепенно начали заполнять землю, борясь с местными животными ради выживания. Когда-то мы дрались с теми, кто после стал призывами, а не просили их силы и мудрости. Я начну с того места, где остановился в прошлый раз, если ты не против? — Не против, — Мадара устроился удобнее на его плече, закрывая глаза. — После пойдешь к Хашираме? — Да. Мне действительно нужен сон, желательно часов на шестнадцать. — Хорошо, — хитро улыбнулся Мадара. — Как думаешь, Хаширама позволит мне самому разбудить тебя? Тобирама в очередной раз тяжело вздохнул. — Ты самое раздражающее существо во вселенной, просто знай об этом. И мой брат скорее оторвёт тебе яйца. — Пожалуй. Так что там с мифами, призывами и Изанами? Тобирама немного подумал, вглядываясь в темноту потолка. Он поднял руку, на которой устроился Мадара, рассеяно гладя ладонью чужую спину, куда мог дотянуться. — Зецу далеко, возле берегов Нака, — сказал он. — Ты помнишь Майто Гая?