Три месяца с зимы

Любил бы тебя Оскар, зная, кто ты? Глупый вопрос. Очень. Потому что чëрный и местами дырявый зонт покоится слева от входной двери. Потому что беспалые перчатки валяются на стареньком и приземистом комоде. Потому что табак спрятан в цветастой шкатулке. Потому что у Карла непримечательная родинка за ухом. Потому что я должен был улыбнуться новости, что Оскар поймал очередную тварь. Должен был поздравить, бережно обнять, томно поцеловать, а не стоять с, вероятно, побелевшим лицом и широко раскрытыми глазами. Проведя с ним столько времени, я стал забывать с кем живу на самом деле. И кем я живу тоже, к слову. Моë странное поведение, конечно же, не осталось тогда незамеченным, из-за чего пришлось оправдываться. Всего-лишь приболел. Да-да, голова болит, совсем нездоровится. А после, вернувшись в образ, спросить, как всë прошло, уточнить, не поранился ли и всë же утащить за собой в крепкие объятья, целуя везде и всюду. Потому что я знаю, несмотря на то, что хотелось бы отрицать данный факт как можно дольше, так и не приняв неизбежное, что мой спектакль не вечен. Увы, но моë внезапное желание романтики уже несëт в себе горькие плоды. Потому что рано или поздно кожа обуглится, становясь похожей на тряпку, облегающую кости, волосы посыпятся, а зубы сгниют или вывалятся прямо за приëмом пищи. Появится прогорклый запах. Ибо его тело, тело Карла, даже после его смерти чтит меня чужаком и пытается всячески истребить зловещую пародию. Фальшивку, которая посмела покуситься на чужую тушу, личину и жизнь. Не взирая на то, что несвойственная нечеловеческой морали совесть уже давно безжалостно карает меня за последние пункты. Итог из всего этого один — кончина. Моя. Скоропостижная и до нелепого неминуемая. И она непременно произойдет, поскольку процесс уже запущен, поскольку я собственноручно его запустил, наплевав на последствия. Решив, что мне не помешало бы расслабиться и прочувствовать на себе людскую суровую участь. Убедив себя, что, наигравшись вдоволь, я брошу, как бросал раньше, и налегке отправлюсь дальше, даже не обратив внимания на препятствие в виде столь притягательных глаз, которые в один прекрасный день по моей вине обязаны пролить слëзы. Слëзы, которые Оскару совсем не к лицу. По моей вине яркие звезды в его глазах обязаны рассыпаться на тысячу мелких частиц. И возможно, это случится через год, может даже через два, а может завтра, если я где-то оплошаю. Забуду, какой из пяти зонтов предпочитал носить бывший владелец тела, или запамятую его фирменный жест. Потому что не моë имя. Не моë тело. Не мой, как бы я им не болел, Оскар. Полагаю, даже самая стойкая и выносливая мышь в конце концов устанет, как бы быстро она ни бегала. Но сейчас, когда эти нежные-нежные руки доверчиво обнимают меня, а их хозяин преспокойно лежит у меня на груди, кажется, изо всех сил пытаясь уснуть, я могу позабыть обо всех тревогах, ненадолго успокоив бушующие мысли. Можно бесплодно мечтать о будущем, которое никогда не наступит. Грезить о том месте, где мы будем связаны узами вечности. Забыть, что я не заслуживаю этой нежности, этой доброты. Позволить себе безостаточно раствориться в иллюзии комфорта. Будто Оскар и вправду любит меня. Меня, а не карловскую оболочку. В такие моменты можно часами улавливать частоту его мерного дыхания. Упиваться его уникальным запахом с нотками чего-то хвойного. Дышать им без зазрения совести. Дышать, пока это возможно. О, я был полон надежд! Надежд, которым было не суждено сбыться. Поскольку в ушах по сей день стоит его, Карла, крик и последующий хруст костей, а во рту всë ещë покоится медный и терпкий вкус. Узнаваемый, но нежеланный. Вкус, который комом встаёт в горле и не даëт вздохнуть. Ком из горькой лжи и фальши. Ком из моих гнилых чувств. Меня впервые начинает тошнить от чужой крови. От еë фантомного появления. Ещë чуть-чуть и вывернет. Поэтому, не медля ни секунды, я со всей не присущей мне осторожностью выползаю из-под Оскара, на что он недовольно мычит и тут же распахивает свои тëмно-голубые очи, удерживая меня. Не сказав ни слова, он заставляет меня остановиться, застыть подобно изваянию. Застыть, выжидая вердикта. Окончательного приговора. И на мгновенье мне кажется, что я всë же где-то облажался. Где-то оплошал. Что ещë чуть-чуть и он беспричинно поймёт. Интуитивно догадается. Что ещë секунда и.. Но Оскар всего-лишь улыбается, лучезарно и беззаботно. Его взгляд в который раз сквозит доверием и во мне что-то ломается. Искрит. Барахлит и выходит из строя окончательно. Заставляя показную фальшь лезвием метаться внутри, напоминая, что я чудовище не только по существу, но и по натуре. Гадкий отроду. Эгоист, который думает лишь о себе. Чудовище, порушившее чужой очаг. Иногда я был противоречием себя. Всë моë существо будто переворачивалось. В такие моменты то ли удары совести достигали своего апогея, то ли частицы Карла рвались на волю, заставляя каждую микроскопическую клеточку не моего тела гореть адским пламенем. Напоминая, что я сделал. Напоминая и заставляя сожалеть. Из раза в раз. Изо дня в день, начиная с треклятой зимы. Я торопливо поднимаюсь с кровати и находу хватаю его поношенный сюртук, начиная бесовно метаться по дому в поисках его вечерних митенок и борясь с изнуряющей оскоминой. Благо нахожу их на старом комоде. Зашнуровав начищенные ботфорты, я тотчас вылетаю за дверь, слыша отдалённое «Ты куда?», которое, к сожалению остаётся, без ответа. А куда я? Вдыхая тошнотворный запах ночного города, я понимаю, что спешить мне некуда. Оттого, что бывал здесь единожды и всë ещë плохо ориентируюсь. Оттого, что ходил только за Оскаром. Поэтому, свернув за угол и трусцой припустив по переулку, я мчусь в неизвестном мне направлении, минуя знакомые остаткам карловского подсознания здания, которые отдают мне чем-то родным и сердечным. Но, увы, всë таким же далëким. Тем не менее, мысленно благодарю Всевышнего, что способен держать в памяти отголоски его воспоминаний, а также, что этот идиот носил с собой личный дневник. Поскольку без него я давно бы пропал, так и не сумев достойно вжиться в роль. В связи с этим уважаемо отдаю ему, Карлу, должное. Вспыльчивым был и, вероятно, мог бы быть, но это не мешало ему являться образцовым человеком и эталоном приличия. Наверняка неплохим супругом. Не жалею о его смерти, жалею лишь о том, что был к ней причастен. Что из-за меня ухудшилась их личная жизнь, в которую я безотказно ворвался. Что разрушил их «долго и счастливо». Оскар любит Карла, а я, даже содрав с него кожу и присвоив себе личину, им не являюсь. Простая истина. Ясная очевидность, где я для него не являюсь не только верным любовником, но и человеком. И узнай, он что произошло в ту злополучную зимнюю ночь три месяца назад в тëмном переулке, когда ветер завывал волком, а деревья близь парка нещадно скрипели, то, наверное, мне отсекут голову. И это будет более чем справедливо. Это будет единственный закономерный финал, которого я заслуживаю. Единственный возможный исход, которым может удостоить меня судьба. Вероятно, я мог бы сбежать, отречь себя от ноши и ответственности. Вопреки совести, бросить Оскара и скрыться бессрочно, избежав наказания. Вероятно, я мог бы, но не стану. Потому что готов принять из его рук что угодно, будь то забота или серебряный клинок. Потому что для него я — хворь, мерзопакостная зараза, о которой он ещë не знает, но которая уже отняла и погубила всë, что у него было. Всë, чем он так безмерно дорожил, что лелеял и хранил в сердце. Я забрал у него каждую частицу, каждое «Я люблю тебя, Карл». И я готов вынести приговор. Я изволю нести наказание. Меня не теплют муки ада, но за Оскаром я пройду через любое аутодафе. Потому что с Оскаром всë «слишком» и «крайне». Он весь недостигнутая апогея. Мой эпицентр. Моя мотивация жить и причина моей возможной смерти. Мой личный вестник небес. О, лукавый! Неведомым образом я добежал до сумрачного парка, где, кажется, впервые встретил Оскара и Карла, гуляющих бок о бок вдоль продолговатой аллеи. Тогда я ещë был двадцатилетним Дэниелем Кейси с русыми кудряшками и крючковатым носом, полумëртвое тело которого я удачно подобрал в одном из дешёвых борделей, посчитав мальчишку, несмотря на излишнюю бледность, достаточно привлекательным. Грех было отказываться от такой добротной оболочки. Я проследовал за ними до небольшого озера, возле которого они благополучно остановились и ознаменовали эту точку конечной в их часовой прогулки. Я негласно за ними наблюдал, кажется, в первый раз испытав что-то средне чуждой мне зависти. Тем вечером она зародилась во мне внезапно, но обожгла сильней любого пламени, разъедая даже не принадлежащее мне сердце. За ревностью последовала почти такая же необоснованная ненависть. Сначала к себе, а после к ни в чем неповинному Карлу. Хотелось расписать стены его внутренностями. Выложить мозаику из его зубов. Хотелось избавиться от осточертелого третьего лица, но пока только хотелось. К сожалению или к счастью, действовать я не спешил. Конечно, не считая того, что с тех пор я не спускал с Оскара глаз, ступая вслед подобно личному проводнику и, увы, не видя в этом ничего плохого. Потому что абсолютно с любого ракурса, с любым освещением Оскар стоял за гранью идеальности. Что-то по-ангельски чарующее текло в его крови. Что-то, что даже одинокий шрам на лице чуть левее носа совсем не страшил его. Тонкий рубец, оставленный кем-то моей породы и напоминающий о его роли потомственного охотника. Оскара, в отличие от Карла, не хотелось убить. Не хотелось поглотить целиком и полностью. Нет, за ним хотелось ежесекундно наблюдать. Держать при себе, подобно дорогостоящему сувениру. Ручному зверьку. Трепетно хранить каждый миг, проведëнный с ним. Не важно, буду ли я находиться при этом поблизости, обнимая и нашëптывая всякую муть на ухо, или буду стоять особняком, спрятавшись за одинокой колонной. Ради одного боготворëнного человека. Ради человека, с которым я толком незнаком. Я был готов отдать ему присвоенное мной тело. Был готов отдать ему порочную душу, если та у меня вообще имелась. Я был готов всë возложить ему на алтарь. Всë, даже себя без остатка. За постоянным шпионажем меня неоднократно ловил Карл, укоризненно пронзая своими малахитами и недовольно сжимая губы, но почему-то бездействуя. Так было до поры до времени, пока однажды, заприметив Оскара одного, я вновь не поплелся по его пятам. Ступая за ним, подобно одержимому, я не успел среагировать на то, как мою руку неожиданно перехватили и потащили в пропахший слякотью переулок. Конечно, это был Карл. В конце концов терпение любого могло иссечь. И это была его последняя ошибка. Для меня — роковая. Схватив меня за шиворот и достаточно резко приложив к каменной стене, он, кажется, норовясь стукнуть меня прогулочной тростью, опасно замахнулся ей, едва сдерживая себя от зверского преступления. — Какого дьявола?! — он бушевал громко, явно не боясь привлечь внимание гуляк и потревожить местных жителей. — На кой чëрт ты бродишь за ним? Ответить я не успел. Меня повторно препечатали в стену, но теперь уже с отчётливым хрустом, наверное, моего носа, из которого без промедления заструилась рубиновая жидкость. Прекрасно. Бывшему Дэниелу испортили чудотворный нос. Но что я мог сказать? Что был поглощён всплеском мании? Что я не мог удержаться от него на расстоянии, притягиваясь подобно магниту? Что бес в меня вселился, стоило взглянуть на него? Нелепое клише. Наверное, тогда мне не было оправдания. Это было лишь ещë одно подтверждение моего эгоизма и алчности. Доказательство того, что природу не перехитришь, спрятавшись под чужой кожей. Не одурачишь, вылизав дочиста чужие рëбра и обосновавшись промеж них. Не обманешь, выучив чужие повадки и привычки. И тогда мне должны были преподать урок, одарить заслуженным наказанием. Всë-таки стукнуть тростью по голове, выбивая аморальные мысли. Увы, но судьба не удосужила меня подобным исходом. Ужом вывернувшись из его рук, я перехватил лидерство. Плащ позорно пал с потерпевшего фиаско владельца. Запах вины — тошнотворно сладкий аромат, от которого сводит желудок. Но тогда я его не чувствовал. Тогда я чувствовал лишь запах яростно бурлящей внутри него крови и собственный голод. Обречённый на вечную ненасытность и жажду, я делал всë инстинктивно, не медля. Не желая нарваться на случайных очевидцев или столичную полицию, я с нечеловеческой силой свернул ему шею, наблюдая, как бренное тело теряет жизнь у меня на руках. Доли секунды — и одежда, а после плоть с противным треском рвалась у него на груди. Следом ломались и раздвигались врозь рëбра. Я утрачивал восприятие действительности. В глазах плыло и туманило, а в ушах стояло скупое и мерзкое чавканье. Более того, я не сразу сообразил, что оно принадлежало мне. Лишь потом, когда дыра в его груди достигла живота, а органы начали беспорядочно вываливаться, я опомнился. Я тотчас вздрогнул, чувствуя, как бурно стекала кровь сквозь мои дрожащие пальцы. То, как она истошно осела у меня во рту. Я дëрнулся, пристально глядя на безобразные останки некогда статного и миловидного Карла. Одно лишь навечно застывшее в непонимание лицо не пострадало в порыве сумасшествия. Помнится, других я неосознанно, а иногда и осознанно, уродовал в большей степени, но ему повезло больше. Ненамного, но всë же. Он умер мгновенно, а не мучительно визжал под моими руками. Он умер. Но тогда это не имело значения. В тот зимний вечер, когда обледенелый снег окрасился в алый, а Карл перестал быть Карлом, ничто не имело значения. Существу, потворствующему лишь своим желаниям, было плевать. Отвратительно. На моëм лице сияла довольная полуулыбка, когда, вынужденно прощаясь с Дэниелем Кейси, я бесстыдно принял новый облик. Карл был лишь ступенькой к получению цели. Я не чувствовал ни стыда, ни сожаления. Относился к этому как к изощрённому должному, которое приходилось проделывать из раза в раз. О раскаяние не шло и речи! Я был слишком поглощён кровавой победой, чтобы мыслить рационально. Восторг горел бенгальским огнём в каждой клеточке теперь уже моего тела. Я едва ли не захлëбывался ликованием, заторможенно сгибая и разгибая точеные пальцы, будто делая это впервые. Осознание того, что ревность больше мне не грозила, было завораживающим. Я сдвинул Карла с моего пути. Одним движением, необдуманным планом избавился от соперника. Тогда я о таком даже мечтать не мог, не решаясь идти на подобное. Имея при себе частицы мозгов. Но всю мою неуверенность и все мои последки благоразумия извлекли полностью, стоило ощутить на себе сладость успеха. Оттряхнувшись и набросив на себя его суконный плащ, я шëл по единственному выученному мной пути, неряшливо прихрамывая от нахлынувших эмоций. А эмоций у меня тогда было много. Казалось, что даже новообретенная оболочка Карла была не способна их удержать. Я едва не светился, подбираясь всë ближе и ближе к деревянному домику с остроконечной крышей. Азартно рылся в карманах, пытаясь интуитивно предугадать, куда мой предшественник прятал заветный ключ. Угадывал и с насмешкой поворачивал его на два поворота, чувствуя, как дверь покорно поддаётся, впуская мнимого владельца. С трудом не воя от упоения, я медленно ступал по скрипящим половицам. Не подозревая, что через чëртовы три месяца буду трезвомыслящим параноиком, отданным с потрохами своему верному любовнику. Или палачу. Но тогда я об этом не думал. Всë, что было важно мне в тот день, находилось на втором этаже. Поэтому, ступая подобно пленненому, я не чувствовал ни страха, ни отторжения. Даже тогда, когда на меня настороженно уставились два чутких сапфира. Оскар сидел за какой-то потрёпанной канонической книгой, с неохотством отрываясь от своего занятия. — Ты его поймал? — борзо поинтересовался он, всë-таки захлопнув книгу. Данный вопрос по неизвестным мне причинам, кажется, чем-то его забавлял. Узрев на моëм лице непонимание, Оскар пояснил: — Моего призрачного преследователя? Я застыл неподвижно, безмолвно вглядываясь в насмешливое лицо напротив. Он говорил обо мне — это было более чем очевидно. Он говорил обо мне, не о Карле, а о Дэниеле, который никогда не был мной. Он говорил в то время, как мои слова печально осели на устах, не имея возможности быть озвученными. Мысли перемешались. Я чувствовал постыдный проблеск совершенно несвойственного мне человеческого страха. Вся моя некогда появившиеся уверенность тут же исчезла, испарившись с остатками мужества и отваги. И спокойной жизни, о потере которой я пока ещë не подозревал. Было тщетно думать в его присутствии продуктивно и трезво. Было тщетно пытаться не смотреть на него красноречивым взглядом, в котором прямым текстом было написано, что я не его сучий Карл. Было тщетно слышать приближающиеся шаги, не сгорая от стрëма под кожей. Всë наполнялось суëтностью, когда он стоял визави. Когда он тянул свои услужливые руки к моему лицу, обводя угловатые скулы и сжимая вздёрнутый подбородок. Оглядывая меня из под угольных ресниц так, будто он был создан не выдающимся охотником, а демоном-искуситилем. Будто был создан для того, чтобы смотреть на меня своим пытливым прищуром. Прежде чем обвить, нахлынув всем своим безжалостным существом. Обезоружить, в абсолютно не успокаивающем жесте, поглаживая мою покрывающуюся мурашками спину. — Карл, ты стало быть перетрудился на днях. Смирись, это был лишь плод твоего воображения, — чуть ли не нараспев тешился Оскар, сплетая наши пальцы, а вместе с ними, кажется, фрагменты наших душ. Оскар тешился и даже не догадывался, что плодом воображения я не являлся. — Но это ведь к лучшему? Несомненно к лучшему. Но не для Карла. Не для их запланированного с Оскаром «Всегда». Хотелось так много сказать. Высказывать ему до онемения языка. Излагать, излагать, излагать, подобно сердечной молитве иль сакральной мантре, всевозможные оправдания, отчитываясь за содеянное и сбрасывая ношу ещë не сожравшей меня кровавой вины. Хотелось доложить о всех своих злодеяниях, дойдя до максимального уровня раскаяния. Хотелось быть Карлом. Любимым Оскаром. По-человечески чистым и без гнилой лжи на губах. Без вранья, которое следует за мной бок о бок. Но меня затыкают быстрее чем успевает спасть моя кратковременная немота. До того, как мои губы полностью открываются, их накрывают чужие. Безупречно пунцовые, притягательные и чуточку надменные. Оскар целует мазками, смакуя каждый сладостный миг. Трепетно и безудержно. Меж перерывами обжигает тяжким и сбитым дыханием. Сам поддаётся, исключительно сам льнëт. А я, подобно кукловоду с вагой в руках, усаживаю его на каминную полку с мягкой тëмно-красной обивкой, краем уха слыша, как падает всякая безделушка. Пусть падает. Пусть бьëтся фарфор. Тогда был мой личный момент триумфа, смешанного с утонченной оскаровской спецификой на языке. Впервые мной опробованной. Сам Дьявол не осмелился бы прервать эдакую церемонию. Хотелось без принципов и формальностей. Хотелось до вырванных клоков волос. Я дос их пор помню каждое его прикосновение. Невидимый след, непрестанное движение пальцев. Когда они грациозно скользили от моего лица к шее, а после намертво впивались в плечи. Когда он смотрел на меня своими глазами-сапфирами, своим яростно бушующим море. И целовал, так целовал, как ни один не осмелился бы. Заставляя ни разу не жившего во мне романтика горделиво трепетать. Когда опалял своей хвоей. Когда опалял проявлением чего-то приторно-сладкого, до селе незнакомого. Хотелось вдыхать его запах всë глубже и глубже, чтобы он намертво въелся под кожу. Чтобы остался там, до конца не выветрившись. Хотелось слиться с его настойчивыми губами, слиться со всем телом в целом. С долгожданным телом, о существовании которого я не знал слишком долго. Помню всë, что теперь по праву моë. Помню моë ответное рвение. До того, как увидел отражение Карла, ныне своë в его глазах. Помятого, потасканного и выжатого. Ещë не мертвецки бледного или воскового, но уже малость потускневшего. Ничтожного и ослабленного. В конце концов, я не был способен проявлять усталость, в отличие от чужого хрупкого организма, который с каждой секундой всë более нещадно пытался закрыть мне глаза и насильно отправить в заветный сон. Любовь, если то, что происходило, можно было назвать ею, я, к слову, тоже проявлять не был способен. О, но кому из слуг Божьих до этого было дело? Игнорировать чувства вселенского недоразумения в моем лице было их должным. Они упорно желали вызвать издавна дремлющие во мне раскаяние. Что ж, теперь они могли насладиться им вдоволь. До того, как понял, что возможно, на плаще Карла, а теперь уже официально моëм, осталась кровь его бывшего владельца. Поныне свежая и примечательная. А под этим самым плащом красовалось гордое «ничего». Ибо рубашка с пышным и белоснежным жабо была зверски разорвана мною же. Разорвана и клочьями оставлена на месте преступления. Неудивительно, что я сразу вспоминаю, почему не сбросил плащ в прихожей. Осознанием прошибает мгновенно до самых кончиков пальцев, заставляя неосознанно сильно и болезненно вцепиться в плечи Оскару, наверняка причиняя нешуточный дискомфорт, прежде чем с великим неохотством насильно оттащить себя от него. Отдаляясь, но не в силах оторвать от него погибельно примагниченный взгляд, я пялюсь чересчур пристально и, к сожалению, безучастно. Ценой величайших усилий всë же отворачиваюсь от него. Буквально оттаскиваю себя, едва не скуля от досады. Но, понимая, что если не остановлюсь сейчас, то позже своим внешним видом вызову у Оскара уйму провокационных вопросов. А после, вероятно, умру, оплошав с ответами на них. — Карл? Сердце в груди колотило как нельзя лучше. Особенно с учётом того, что у Карла больше не было сердца. С ним оно больше не билось. Со мной едва ли. Но для Оскара оно отбивало отменно. Не сразу отзываюсь, позабыв о новообретенной роли. Позабыв, кажется, обо всëм. Промычав что-то нечленораздельное в ответ, я остановился, оперевшись на резные балясины. — Тебе стоит отдохнуть. Мне, несомненно, стоило. Несомненно, стоило, но, отрицательно качнув головой, я спустился вниз по лестнице и отправился в ванную. Наверное, меня никогда не существовало. Не существовало пресловутого «я» известного своей харизмой или внешностью. Не было такого человека, который мог бы похвастаться моей историей. Моими удачами и невезениями. Была лишь вязкая жижа, оплетающая что-то наподобие костей и удерживающая прототип кожи. Я никогда не видел свой первоначальный облик, не имея при себе зеркала. Но, судя по чудовищным крикам многочисленных потерпевших, он не самый приятный. Очень далëкий от того, что можно было охарактеризовать приятным в человеческом понимании. Очень далëкий от того, что могло бы понравиться Оскару. Себе подобных я тоже никогда не встречал, слыша мельком лишь ужасающие истории очевидцев. Обелял ли я их? Волновало ли это меня? Однозначно нет. Меня вообще до встречи с Оскаром ничего не волновало. Плевал на людские жизни, захлёбываюсь в мимолётной эйфории и чужой крови. Плюю и сейчас на все, кроме одной. Самой ослепительной и дочиста вылизанной. До одури мною обожествленной. Такой, какой ни у кого нет. Потому что он всегда вне конкуренции, чуждый всему земному. С самого первого дня, с первого взгляда. Наверное, меня никогда не существовало. И даже сейчас, находясь у одинокого парка, я не существую. У парка стоит Карл. Тусклый, совсем неживой. Без единой кровинки в лице. С соломенными волосами на голове, которые успешно потеряли былую яркость и осели скудным гнездом. Угрюмо смотрю в лужицы и вижу отражение, которое, словно насмехаясь надо мной, подтверждает карловское существование. Увы, не моë. Смотрю, подобно вампиру, не имеющего собственного зеркального облика. Мне хотелось быть по-ангельски чистым существом, способным на выдохе выпустить сотни звëздочек-светлячков. Хотелось отказаться от врождённой страсти к крови. Хотелось очаровать Оскара, как когда-то давно это сделал Карл. Хотелось быть Карлом. А не носить его едва ли живую оболочку. Потому что, вопреки всей моей неприязни к его персоне, он не был простым гниющим нарядом, сожранным печально известной молью. Он был особенным. Он был особенным для Оскара, и мне было этого достаточно. Было достаточно, чтобы разорвать его грудную клетку, а после, погрузившись в нещадное самокопание, неоднократно жалеть. Прокручивая момент чужой смерти раз за разом и не зная — наслаждаться или горевать. Второй вариант лидировал, ибо вид карловской крови больше не выглядел столь привлекательно. Он потерял былой вкус. Он растворился в вине. Хотелось верить в существование истинности. Нашей до селе обреченной с Оскаром верности. Хотелось верить во многое, даже когда не получалось. Хотелось быть человеком. Нет, не людской оболочкой, беспечно пожирающей двуногих смернтых. Нормальным человеком. Я жил миловидным семнадцатилетним пажом Арлином Смитом, юным Томом, тридцатилетним пекарем Оливером, широкоплечим библиотекарем Джоном Элвудом. Я был каждым из них. Список не полон. Но умру я Карлом. Весьма непривлекательным для меня, но столь любимым для Оскара. И, конечно же, Оскар находит меня. Его руки более чем естественно оплетают меня со спины, притягивая к себе и явно не боясь повстречать местный викторианской люд с непоколебимым кодексом. Не боясь стать изгоем общества, которого обвинили в порочной содомии. И его объятия уже не кажутся чем-то из ряда вон выходящим. Чем-то шокирующим и эксцентричным. Нет, они кажутся чем-то настолько привычным и по-домашнему неотъемлемым, что становится страшно. Становится тошно от мысли, что, не являясь человеком, я всë же ощущаю привязанность. Что, не имея собственного сердца, я всë же чувствую то, что не должен был. Понимаю, что слабое существо не может возвышаться над сильным, — а сильным ли? — но всë же я, вопреки всему, прогибаюсь под Оскаром. Позорно. Настолько позорно и гадко, что я едва не корчусь от осознавания, что впервые слабым стал я. Чувствую себя ничтожней, чем когда-либо, но не протестую. Присутствие Оскара было в разы важнее уязвленной гордости. Своë падение можно было вытерпеть. Что не скажешь об уходе Оскара. Рисковать лишний раз не хотелось. Переходить с тонкого лезвия ножа на шальную гильотину — тем более. Даже если я уже это сделал. Целоваться под луной — полная бульварщина. Пьянеть под его прикосновениями, с безумством глядя на то, как в пытливых глазах расцветают голубые гортензии — тоже. Но поделать с собой ничего не могу, потому и продолжаю безостановочно утыкаться в чужие, но в то же время в столь родные губы. — Если мне память не изменяет, а она у меня та ещë блудница, то ты обещал мне поход на бродячую ярмарку? Я не помню. Я не могу вспомнить ни малейшего слова иль упоминания. Зато я помню, что... чëрный и местами дырявый зонт покоится слева от входной двери. Беспалые перчатки валяются на стареньком и приземистом комоде. Табак спрятан в цветастой шкатулке. У Карла родинка за ухом. — Обещал.

***

— Стандартность — это ложь, Оскар. Маленькая, миленькая упаковка, завёрнутая в блестящую бумагу и проданная тем, кто слишком наивен, чтобы увидеть гниль внутри. — Пытается вбить Оскару какой-то охотник, а вздрагиваю я.

***

Мой календарь, отведённый на долгие годы вперёд, был забит делами. Важными делами. Как будущее, в котором нету Оскара. Как прошлое, в котором он не должен был появиться. Все смотрели на меня с ужасом. Все разглядывали меня с гротескной гримасой, искажëнной страхом и паникой. В независимости от моих действий, само моë существование внушало тревогу. Что ж, Оскар наверняка станет исключением, сменив надоевший мне страх на гнев.

***

Всë пало в один день. В день, когда дом провонял церковным ладаном, а комната превратилась в пëстрый калейдоскоп. И мне стоило бежать. Бежать настолько быстро, чтобы под лакированными туфлями образовывалось небольшое облако песка и пыли, а в лицо врезался ночной шальной ветер, который мог бы являться предвестником скорого переохлаждения Карла. Естественно, будь он жив. Мне стоило бежать. Бежать, как чëрт бежит от ладана, потому что, будучи охотником, Оскар наверняка смог бы отличить предстоящие разложение, спровоцированное благовонием, от болезни. В целом узнать ходячего мертвеца не составляло труда. В противном случае мне надо было всего-лишь подождать. Дождаться скрипа двери, тихих шагов и привычного: «Карл, я дома!». Выждать и встретиться взглядом с иссиня-черным бездонным омутом родных глаз. Встретиться не с утренней синевой, отливающей безбрежной лазурью, нет, встретиться с бездной. Поглощающей в себя всë-всë-всë без остатка. Всю необъятную Вселенную. Наконец, узреть и прочувствовать на себе взор, оказанный не сердечному избраннику, а подлинной двуличной твари. Вкусить заслуженное отношение к своей персоне. А после справедливо быть убитым. Видимо, альтруизм отроду был у меня в крови. (Даже с учётом еë отсутствия). Банальность и ненужная жертвенность в том числе. Однако неудивительно, что желание побыть хоть с кем-то честным имело двоякие последствия. Не самые приятные, но, наверное, именно они чётко описывали людское понятие не познанной мною справедливости. Оскар, ещë об этом не догадываясь, по наитию попал по всем нужным кнопкам, решив отметить день рождения Карла, который столь удачно выпадал на один из католических праздников, по-церковному. Куда же без благовония? Без чëртова миазма. Из-за этого крепкого курева для священников мне хотелось разодрать грудину по-новой, так же, как когда-то я разорвал еë моему предшественнику. Запах подавлял способность мыслить, мутил остатки понимания и безжалостно губил здравый смысл. Он окружил здание и меня вместе с ним. Оставалось лишь загнанным и травленым зверем метаться по собственному дому, как по мрачной клетке. Из стороны в сторону, от окна к окну, от двери к двери. Впрочем, это было немудрено — многие целебные вещества влияли так на нечистых. И, конечно же, я не был чëртовым исключением. Тошнота не обошла меня стороной, заставляя позорно пасть ниц в попытках то ли вывернуться наизнанку, то ли выблевать не принадлежащие мне органы. Голова шла кругом, а мысли катились за ней следом. Кожа неимоверно зудела, казалось, она была готова обугленными лоскутами сползти с тела, наряду сбрасывая кровавые ошмётки. Последние, что мне хотелось — это быть подобно раненой змее во время линьки, не сумевшей грамотно избавиться от потасканной чешуи. Но любая рептилия посе снятия чешуи хотя бы оставалась собой, а я нет. Я хотел как лучше. И в итоге не исполнил свой главный и единственный долг. Звуки сливались воедино, и я уже не слышал проезжающей мимо конницы и хлест кнута, ударяющий по вороной лошади. Хохот редких вечерних гуляк растворился где-то на периферии. Я был настолько глух, что пропустил ожидаемого мной появления. И я, вероятно, даже не обратил бы на него должного внимания, если бы в ту же секунду черепаховый портсигар не приземлился на пол рядом со мной. Поднять свинцовую голову, чтобы взглянуть сначала на выроненную вещицу, а после на еë предварительно известного мне владельца, было практически невозможно. Но я особо и не старался, предпочтя неизбежному столкновению сгорбленный ниц и морду, вынужденно уткнувшуюся в тëмную половицу. Может, я слишком боялся увидеть кульминацию. Может, ладан попросту сковал и в прямом и в переносном смысле отваливающиеся конечности. В тот момент Оскар не был блестящим охотником, смеющимся в лицо седой старухе с косой. Нет, он был настоящим безумцем, оставляющим на своëм запястье кровавые полумесяцы от собственных ногтей. Впрочем, я его в этом не винил. Совершенно. — Как давно? Вопрос повис в воздухе, как лезвие гильотины, острый и безжалостный. Я чувствовал, как оно рассекало не мою плоть, вскрывая от грудины до аккуратного пупка. Как не мои внутренности вывалились наружу, перемешиваясь с органами и острыми рёбрами. Как не моя кровь окрашивала деревянные половицы. И, наверное, это было единственным исходом, которого я по-настоящему заслуживаю. Я, который по-настоящему никогда не был Карлом и Карл, который теперь больше никогда не станет собой. — Как давно? — Достаточно терпеливо для этой ситуации повторил охотник, процеживая ключевые слова сквозь зубы и едва ли удерживая себя от того, чтобы не схватиться за близь лежащий клинок. Вопрос содержал ощутимый гнев, не предвещающий ничего хорошего, мрачную потерянность и безмерное отчаяние в одном флаконе. Эта смесь могла быть воистину пьянящей, если бы звучала из уст другого человека. Ни столь близкого и сердечного. Ни столь важного для меня. Поиграв желваками, — они всë ещë у меня остались? — я качнул многострадальной головой и бессильно приподнялся на дрожащих локтях. Ноги тряслись ещë сильнее. Попытка встать оказалась бы провальной. Глаза жгло неимоверно, слëзы невольно лелись, как из рога изобилия, ударяясь о пол и разлетаясь по нему хрустальными стекляшками. Варианта побега у меня и в мыслях не было. Оболочка стала чересчур нежной и была готова спасть при малейшем телодвижении. Такой исход был весьма нежелательным, с учётом того, что мне, видимо, ещë пригодится чужая туша. Способность речи в том числе. И я не удивился бы, если в случае моего молчания Оскар дождался бы полноценного конца истории не его Карла и проследовал бы за мной до момента обретения новой личины, зная, что этот момент непременно настал бы, ибо особи моего вида в большинстве случаев живут за счёт человеческой подпитки, чтобы после добить собственноручно. Крайне безжалостно и мучительно. Крайне для любого невинного человека, но для меня — в самый раз. Потому что я заслужил это. Каждым вздохом. Каждым биением чужого сердца. Каждым отнятым моментом. Ответить на заданный вопрос — встретиться лицом к лицу с барьерами, которые я сам себе понаставил, а после о них же споткнулся. Ответить на вопрос — встретиться с пронзительным взглядом. — Три месяца с зимы. Понимаю, что Оскар не тронет меня, пока у меня одно лицо с Карлом. Оскар не убьёт меня, пока на мне его кожа. Точнее то, что от неë осталось. Он дождется, когда любой намёк на схожесть иссякнет. Когда останутся лишь кости, мясо и оплетающая их чернильная жижа. Что ж, тогда сомнения исчезнуть мигом. Преграда для убийства обрушится, и можно будет сполна насладиться изощрённой местью. Может, именно поэтому я не считал нужным раскидываться различными оправданиями и объяснениями. Жалкими извинениями и мольбами. Оскар бы не стал слушать. Оскару никогда не было дела до того, что было тогда. Его всегда интересовало лишь «здесь и сейчас». А Карл всегда входил в это «здесь и сейчас». В первостепенную табличку, обведенную ярко-красным и повешенную прямо перед лицом. В конце концов, Карл всегда был главным элементом для Оскара. Важным с большой буквы. Единственным на периферии и единственным в черством охотничьем сердце. Перед глазами расплывалась мебель. Границы меркли. Дальние углы разбрасывали ужасающие гротескные тени искажённых существ. По половицам начинали бесовно скакать солнечные зайчики, сливаясь в безумный хоровод. Они угасали яркими звёздами и, возродившись, начинали сиять вновь. Их отблеск стал едва ли не последним, что я видел. Пока моë лицо на гранью с заботой не взяли чужие властные и предельно осторожные руки. Он заставил посмотреть на него, обгладал каким-то любовно-презрительным взором. В наступившей тишине был слышно, как он скрипел зубами. Его рука судорожно дёрнулась, по-видимому, в желании отвесить мне хлëсткую пощёчину. Оскара останавливало то ли понимание, что ни единого, даже самого слабого и квëлого удара я бы не выдержал, то ли полная неготовность бить бывшую оболочку своего возлюбленного. На душе стало до тошнотворного скорбно, когда, тяжело вздохнув, он отпустил меня, одарив на последок нечитаемо мрачным взглядом, на дне которого одиноко плескались нотки отчаяния. Судьба дала мне так много и забрала столько же взамен. Любил бы меня так Оскар, зная, кто я? Глупый вопрос. Очень. Настолько глупый, что Оскар нарочито медленно избавляется от курительных свечей и тянется к стальному клинку.