Выход

— Он хочет вас видеть, — слова квадрата не предвещали ничего хорошего. Как и всё происходящее, в целом. Сердце Кихуна на мгновение пропустило удар. С ребёнком его вряд ли допустят к ведущему, а оставить малышку в общежитии приравнивается к обречению её на быструю смерть: заплачет, не почувствовав тёплого прикосновения, кто-нибудь проснётся и, увидев, что защитника нет рядом, убьёт, не говоря уже об опасности, исходящей от солдат, которые и не подумают, мгновенно исполняя приказ свыше. — Ребёнка никто не тронет, — будто прочитав мысли, снова подаёт голос квадрат и разворачивается к выходу, показывая, что ждать он больше не намерен. Кихун, по сути, не имея выбора, в последний раз бегло осматривает спящего в люльке младенца и следует за квадратом тихим шагом, чтобы никого не разбудить. Тому же без разницы, что стук каблуков его тяжёлых сапог разносится эхом по всему помещению. Всю дорогу до кабинета ведущего Кихун пытался продумать свои слова и действия, но каждый раз, когда какая-то мысль приходила к логическому завершению, в неё врезался клубок других, впутывая в себя с каждой секундой всё сильнее. Когда же двери лифта разъехались в стороны и в конце длинного коридора показался ведущий, неподвижно, словно кукла, восседающий на своём кресле, все эти мысли исчезли, оставив только одну: «Этот человек должен умереть». «Кукла» в сплошь чёрном костюме продолжала сидеть без движения, даже когда Кихун подошёл к подготовленному для него месту напротив, и лишь спустя пару секунд подала признаки жизни. Кихун медленно опустился на стул, не отводя плещущего ненавистью взгляда от прорезей для глаз в нелепой, как он считал, маске. Напряжённую тишину так никто и не нарушил, то ли не осмеливались, то ли Кихун, сам того не подозревая, следовал правилам какой-то новой игры. Но скорее всего так и есть, он вряд ли бы оказался здесь, не пожелай ведущий развлечься. — Что тебе от меня надо? — всё-таки подал голос Кихун, сжимая на коленях кулаки в готовности напасть. — Я хочу, чтобы вы с ребёнком вышли из игры, — незамедлительно ответил ведущий. Голос, изменённый маской, несмотря на свою обычную громкость, сейчас звучал особенно оглушающе. — Ты позвал меня сюда, чтобы попросить покончить с собой? Или сам убьёшь? — уголок губ пополз вверх в напряжённой усмешке. Про ребёнка было решено промолчать, будто это поможет его спасти. Нет, он не сдастся просто так. Он убьёт ведущего на месте, он любой ценой доберётся до ребёнка, если позволят — пройдёт шестую игру, и они выйдут вдвоём, не позволят — будет искать выход из этого ада, закроет малышку своим телом, если придётся. — Я… — ведущий выдохнул. — Не это имел в виду, — пальцы в кожаной перчатке потянулись к переносице, дабы устало её потереть, но как только они коснулись твёрдого пластика, вдруг пришло осознание, что на нём всё ещё маска, заставившее быстро одёрнуть руку. — А что тогда? — неловкое движение не осталось без внимания. — «Что, устал, да, сволочь? А представь, каково нам, игрокам». — «Выйти» — не значит «выбыть», — пояснил ведущий, сцепив успевшие его опозорить руки в замок. — Я хочу, чтобы вы победили. — И почему же тогда нельзя было сразу так сказать? — Кихун был уверен, в словах ведущего есть подвох, однако его попытка что-либо разузнать была успешно проигнорирована. — Почему ты хочешь нашей победы? — задал он другой вопрос и, не сдержавшись, язвительно добавил: — Сделал на нас ставку? И снова в ответ тишина. Чем дольше длилась эта игра в «молчанку», тем быстрее терпение подходило к концу, Кихун уже был готов вскочить, чтобы схватить ведущего за ворот этого чёртового костюма и вытрясти все ответы, в крайнем случае — выбить, как вдруг к капюшону потянулась рука, другая — к маске. Кихун, не ожидавший, что ему вот так добровольно покажут лицо, замер, дыхание перехватило от непонятного страха. Уже видны волосы, в полутьме кажущимися чёрными, чуть ли не сливающимися с маской, и Кихун наивно думает, что готов ко всему, но сердце второй раз за ночь пропускает удар, а следом разбивается вдребезги, когда перед ним сидит уже не загадочный ведущий, не какой-то зажравшийся с виду мудак, которому под стать окружающая их роскошь в виде хрустальных люстр и коллекции элитного алкоголя, а… Ён Иль. «Живой!» — неосознанно мелькает в голове и тут же сменяется неподдельным ужасом. На глазах выступили слёзы, в происходящее просто не верилось. Тот Ён Иль, с которым он, может, и был знаком всего ничего, но с которым они сплотились так, будто знали друг друга вечность, который был сильным и серьёзным мужчиной с трагичной судьбой, но на Кихуна почти всегда смотрел верными щенячьими глазами, не мог быть ублюдком, который устраивает весь этот кошмар и потакает випам, который убил… — Я сожалею о смерти Чонбэ, — и снова эти глаза, сводящие с ума и гипнотизирующие своей ложной невинностью. Кихун всё-таки срывается, кидается на Ён Иля и хватает за ворот. Хочется врезать по этому чёртовому красивому лицу, в котором невозможно заподозрить и капли плохого, со всей силы, чтобы по щеке расползся синяк, нос уродливо искривился, истекая кровью, и выбилась пара-тройка зубов, чтобы он захлёбывался в крови, прямо как игроки, не прошедшие игру, но рука не поднимается, у него просто нет сил. — Почему... — его трясёт, он проглатывает всхлипы, пока слёзы безостановочно текут по щекам. Нельзя быть слабым, не сейчас, не с этим отвратительным человеком, но тело совершенно не слушается и оседает у кресла. Прямо у ног Ён Иля, словно теперь он верная собака. — Я верил тебе… — Прошлый опыт с игроком 001 ничему не научил? — кажется, это должна была быть попытка задеть, но — Кихун отказывается в это верить — чужой голос не звучал надменно, наоборот, в нём будто проскальзывало сожаление. Вот только вряд ли это чудовище способно искренне сожалеть о содеянном, оно способно только издеваться, затравливать жертв в ловушку и там их добивать. — Скажи, ты всё ещё веришь в людей? Веришь, что игры можно остановить? Кихун молчит, пытаясь совладать с собой. Он смотрит на дрожащие руки и понимает, что сейчас не способен даже сжать их в кулак, в голове сплошная муть. Чёрт возьми, он действительно должен был догадаться, что 001 не простой игрок! Да даже окажись это неправдой, стоило хотя бы присмотреться, быть настороже. А ведь Чонбэ пытался о чём-то предупредить… Чувства вины, страха и безысходности смешались в одно целое, превратились в ком, застрявший где-то в полупустом желудке и норовивший вот-вот выйти. Кихун сгорбился, прижав лоб к коленям. Больше всего сейчас хотелось уменьшиться до размеров маленькой точки, атома, чтобы потом и вовсе исчезнуть из этого жестокого мира. — Это всё моя вина, моя… — шептал он, вцепившись пальцами в волосы и чуть ли не вырывая их. — Дэхо был прав, это я виноват… Кихун ничего не видел — да и не хотел видеть, — только слышал. Он ждал, когда Ён Иль победно рассмеётся, когда скажет заготовленную речь про то, что доломал Кихуна, но после затяжной тишины он услышал только скрип кожаного кресла и шуршание одежды — Ён Иль сел рядом. — Я хочу, чтобы вы с ребёнком вышли, — напомнил он. Перед пустыми глазами Кихуна блеснуло острое лезвие. — Випы хотели её убить, но я предложил ввести в игру под номером матери. От услышанного кровь вновь забурлила в венах, заставляя ослабленное тело ожить. Кихун дёрнулся, выхватывая из рук Ён Иля нож прежде, чем тот успел среагировать, ещё мгновение, и он уже придавливал всем своим весом чужое тело к полу, приставив лезвие к горлу. Глаза полыхали яростью, челюсти напряглись, грудь вздымалась от тяжёлого дыхания. На шее Ён Иля из пока что не глубокого пореза выступила капля крови — одно неосторожное движение головой, и заточенный клинок вспорет тонкую кожу без особых усилий. Однако даже попытки сопротивления Кихун не встретил, только слабую хватку на запястье руки, что упиралась в грудь. — Это единственная причина, почему она сейчас жива, — Ён Иль говорил ровно, без дрожи в голосе. Знает ведь, что не убьют. — Остальные игроки много выпили. Пока они спят, ты можешь убить их этим ножом, и вы с ребёнком выйдете победителями, в следующую игру нельзя играть вдвоём. Лезвие оказалось отведено в сторону, а давление на грудь ослабло, но Кихун продолжал восседать на чужом теле, при необходимости готовый вернуться к угрозам. Ён Иль приподнялся на локтях, чтобы было удобнее вести дальнейший диалог, и снова заглянул в глаза напротив, в этом освещении так напоминавшие чёрную бездну. — Ты сделаешь это? — Что, если это снова ложь? Ты уже «пытался» нам помочь, и что в итоге?.. Кихун опустил голову. Закрыв глаза, он снова видел погибающих один за другим соратников, слышал оглушающую пальбу. Он будто снова держал рацию, вслушиваясь в прощание Ён Иля, и с ужасом наблюдал, как под бездыханным телом Чонбэ расползается лужа алой крови. — В этот раз точно всё иначе. Не сказать, что Кихун поверил этим словам, но в сердце что-то вспыхнуло. Что-то совсем маленькое, слабое, прямо как ребёнок, целый и невредимый мирно спящий в своей люльке. Это была надежда. Нож уверенно лежал в руке, первая цель — выбрана, с каждым шагом расстояние до её кровати стремительно сокращалось, в голове бесконечно проносилась просьба 149, умоляющий взгляд 222 и её слёзы перед самоубийством. Он обязательно спасёт её дочь, обязательно… — Не делай этого… — в голове прозвучал до боли знакомый, ещё не забытый голос. Кихун растерянно обернулся, будто позади него, на том самом месте и правда могла сидеть Сэбёк, но увидел только пустоту. Замахнувшаяся рука с ножом безвольно опустилась, совершенно ничего не подозревающий игрок 100 продолжал спать. Нет, он не может. Малышка тихо засопела, когда Кихун осторожно взял её на руки и прижал к груди, поклявшись им обоим, что обязательно выведет её отсюда, но только не таким путём. Постепенно начало клонить в сон. Окончательно вымотавшемуся организму уже не мешал ни запутанный клубок мыслей, ни храп остальных игроков, и даже подошедший квадрат был проигнорирован.

***

Кихун не понимал, находится сейчас во сне или наяву. Спина не болела от жёсткой кровати, наоборот, он будто утонул в чём-то мягком, вместо привычной вони от смешавшихся крови и пота в воздухе витал приятный запах недавно выстиранного белья с еле различимой ноткой алкоголя, из звуков — только собственное дыхание и тихое хныканье ребёнка под боком. Он готов был назвать это единственным прекрасным сном за последнее время, как вдруг щеки коснулись чьи-то пальцы. Кихун распахнул глаза, в этот же момент пришло осознание, что здесь происходит. Прямо на него смотрел сидящий рядом Ён Иль, убравший руку сразу, как заметил ответный взгляд. Малышка неспокойно лежала между ними, пытаясь выбиться из кофты своей матери. — Зачем я снова здесь? — устало спросил Кихун, усаживаясь на кровати ведущего и принимаясь поправлять ослабившееся «пелёнки». — Ты не смог их убить, — с долей не то разочарования, не то восхищения получил он в ответ. — Но я намерен вывести вас любым способом. Кихун понял, к чему клонит Ён Иль, но, прежде чем они хоть что-то предпримут, он обязан кое-что узнать. — Как тебя зовут? И секунды не прошло, как ему ответили, будто только и ждали этого вопроса: — Хван Инхо. Услышав имя, Кихун задумался. Что-то знакомое, но он никак не мог вспомнить, где это слышал. — Почему ты нам помогаешь? — в ответ ожидаемая тишина. Однако сейчас этот человек не выглядел опасно, скорее уязвимо. Печально опущенная голова, лежащие на коленях руки, неловко теребящие друг друга. Кихун уже не раз убедился, что внешность бывает обманчива, но сейчас скрепя сердце он принял решение. Он снова будет надеяться на лучшее и снова доверится… Не Ён Илю, Инхо. — И ты пойдёшь против випов? — Да. Вопрос, как он оказался здесь, Кихун оставил при себе, вместо этого решив поинтересоваться более важными вещами, такими как их дальнейший план действий. — Ничего сложного. Я позаботился, чтобы дорога к выходу была лишена видеонаблюдения, а у берега уже готов катер. Ключ, — Инхо достал что-то из кармана и протянул на раскрытой ладони, — вот. В море свяжешься с детективом, и пусть он действует на своё усмотрение, может вызвать береговую охрану. — Ты знаешь про детектива… — нет, это совершенно не удивляло. Шокировал сложившийся в голове пазл. — Хвана… Если бы он показал твоё фото, я… — Узнал бы во мне его брата — не более, — оборвал Инхо. — Он ведь не говорил тебе, что я ведущий. — Ты бы выдал себя, представившись другим именем. — Я бы выдумал легенду, что начал новую жизнь под новым именем. — Так подозрительно совпадающим с номером игрока? Кихун не знал, зачем продолжает этот разговор. Сейчас нет смысла думать о прошлом и как его можно было бы изменить, мысли должны быть заняты только настоящим, когда выберутся — будущим, в частности, для ребёнка, но почему-то на душе стало самую малость теплее. Инхо грустно усмехнулся, принимая своё поражение, и встал, направляясь к шкафу за спиной Кихуна. Единственное, что еле слышно прозвучало, пока он подрагивающими руками что-то искал на полках, это: — Передай ему, что мне жаль. Вдруг свёрток на кровати снова зашевелился, послышался тихий плач, постепенно становившийся громче. Как раз вернулся Инхо с какой-то чёрной тканью, но застыл на месте наблюдателем, не смея подойти, пока Кихун укачиванием и ласковым шёпотом успокаивал малышку. — Там холодно, укутай её потеплее, — в конце концов произнёс он, протягивая, как оказалось, простыню. — Для тебя запасной одежды нет, но могу достать форму персонала. — Даже не думай. Уже через десять минут они шли по пустым тёмным коридорам. Кихуну эта часть была абсолютно не знакома, и сохранившиеся остатки здравого смысла били тревогу, что где-то здесь скрывается опасность, однако сердце велело идти вперёд. «Он убил Чонбэ!» — в который раз напоминал ему разум. «Дай ему шанс,» — отзывалось стуком в груди. Они шли в тишине, не то боясь разговорами привлечь внимание, не то просто было не до них. Кихуну хотелось задать множество вопросов, которые так и рвутся наружу при каждом вдохе, но отчего-то он себя сдерживал. Даже стоя на берегу и смотря на то самое спасение ребёнка, о котором так просила 222 — белый катер, выделяющийся на фоне чёрной ночи — он не смог произнести и слова. Инхо его не торопил, стоял рядом и молча всматривался в чужой профиль. Тусклый свет растущей луны не позволял разглядеть все мелкие детали, но одно было видно точно — Кихун улыбался. Скорее всего, неосознанно, смотря на ребёнка, что, видимо, почувствовав свежий уличный воздух, вновь зашевелился. — Ты позаботишься о ней? — голос Инхо потонул в монотонном шуме листвы и плеске маленьких волн. — Я пообещал. — Пообещай и мне, что ты вырастишь её достойным человеком, — он протянул руку, собираясь коснуться головы малышки, но тут же замер, не уверенный, что вообще имеет право на такой жест. Спустя пару секунд раздумий, Кихун выдохнул, закрыв глаза, и шагнул к Инхо, встав напротив почти вплотную, чтобы чужая рука, неловко согнутая у груди, касалась свёртка. — Ты… Доверяешь мне? — голос Инхо дрогнул. Он практически невесомо прошёлся рукой по маленькой головке, скрытой под слоями ткани, и поправил отвёрнутый ветром уголок. В глазах стояли слёзы, напомнившие Кихуну тот самый ночной разговор с… Ещё Ён Илем. — Я надеюсь, что ты и правда не желаешь ребёнку зла. Хочу надеяться… Они простояли так ещё немного, вместе держа малышку и смотря на неё с нежной грустью, пока холодный морской ветер обдувал их, вызывая по телу неприятные мурашки. Настало время прощаться, и никто из них не знал, навсегда ли. Кихуну уже просто хотелось оказаться дома, позаботиться о ребёнке как следует и обдумать всё произошедшее в тишине и безопасности. Инхо хотелось только одного. Прежде, чем Кихун развернулся к катеру, его схватили за ворот пиджака и притянули к себе. Поцелуй вышел отчаянным. Когда чужие сухие губы коснулись его, искусанных до крови, Кихун опешил и замер, когда тепло широких крепких рук отчётливо ощущалось на своих, оцепенение спало и пришло осознание, будто так и должно быть, будто этот поцелуй — болезненный, мокрый от слюны и слёз, неконтролируемо текущих по щекам — абсолютно естественен и не могло быть иначе. — Просто… Будьте в безопасности, — дрожащим голосом шептал Инхо, утыкаясь носом в чужую шею в попытках совладать со своими эмоциями. Кихун запустил пальцы в его волосы — мягкие и шелковистые, — не сдержанно прижимая к себе сильнее. На катере, отойдя от острова на значительное расстояние, Кихун старался думать только о ребёнке, крепко прижимая его к груди замёрзшими пальцами, но стоило лишь закрыть глаза на пару секунд, как перед ним снова был этот взгляд, что провожал его вдаль, блестящий в слабом лунном свете и наполненный тоской, а губы начинало жечь по странному приятно.